Сегодня 5 апреля 1998 года. Я не могу ручаться, нахожусь сейчас я в здравом уме или нет. Как не могу ручаться и за то, жив я вообще сейчас или же мертв. Одно я сейчас знаю на сто процентов: если я еще жив, то это не надолго. Ибо так жить — намного хуже, чем мучаться в аду среди грешных душ в вечном пламени под присмотром Сатаны. Жизнь для меня сейчас как самое страшное наказание, по сравнению с которым преисподняя — сущий пустяк, добрая сказочка для детей. То, что вижу я наяву — не доступно ни чьему взору нигде, даже в инферно.
Добавить в моё избранное
11 мин, 58 сек 9897
Я смотрел на все это торжество жизни и искренне поражался, как изменился этот бренный мир за какие-то вздорные три года. Удивительно.
Рядом со мной села молоденькая девочка, лет семнадцати, села и уставилась мне в профиль. Она с таким настойчивым и, по правде говоря, тупым интересом сверлила мой череп своим взглядом, что мое периферийное зрение это тут же уловило, и я, заметно занервничав и рассердившись на эту любознательную кралю (не люблю, когда на меня смотрят посторонние люди), повернулся к ней лицом и также тупо и бездарно уставился на нее. Девочка покраснела и отвернулась, а я минуты две подивился на нее и, вполне умиротворенный результатом, отвернулся. И тут эта дура пять уставилась на меня.
— Интересно? — спросил я. Девочка опять раскраснелась и отвернулась, я подумал, что какая глупенькая девушка, и тут она опять повернулась. Я разозлился, резко встал и прошел вперед, к кабине водителя, сел там на место и стал смотреть в окно и не без злости ощущать на своем затылке дотошный взгляд молодой идиотки, но помимо злости я краем мозга стал ощущать какую-то смутную тревогу. Но уже через пять минут я напрочь забыл о ней и задремал.
Автобус уехал, и я, проводив его взглядом, спокойно пошел к своему дому. За три года я не только не забыл дорогу домой, но я помнил ее, как никогда в жизни. Вот уж чего я никогда не предполагал, так это то, что я так безумно люблю свой район. Я люблю все, что с ним связано — гопоту, населяющую эти бездушные огромные дома, проституток, что по ночам выходят на свою охоту, бомжей, окружающих нас своим присутствием везде, где ты не появишься, да и вообще все я здесь обожаю и рад был видеть. А особенно этот ларек, который возник на моем пути, а я сейчас очень хотел курить, это навязчивое желание душило меня, и я галопом подскочил к окошку.
— Мне, пожалуйста, пачку… — задумался я, перебирая свои финансы и понимая, что они очень скромны, — … «Беломора».
Когда мне выдали заветную покупку я жадно ее открыл, достал папиросу и с довольным видом закурил. В колонии я научился ценить дешевизну и теперь мог спокойно обходиться папиросами.
Слова ложатся на бумагу непонятными каракулями, моя рука трясется от постоянного нервного террора, который на меня распространяется силами далеко не светлых сил, ломящимися в мою квартиру. Я не знаю, успею ли я дорассказть свою скорбную историю, пока смерть не избавит меня от этих кошмаров. Запах, источаемый полчищами мертвецов, гостящих у меня дома, пробивает мое обоняние бронебойным орудием. Их крики и стоны способны разбудить даже глухого, они жаждут извести меня до самоубийства, и, должен вам сказать, не безуспешно.
На Бога уповать мне не приходится, так как оказался брошенным Им в результате своего преступления, Сатана в любом случае заберет меня к себе в логово. Единственное, на что я хочу рассчитывать — это на то, что мне хватит сил закончить свою тяжелую исповедь.
Спокойно дымя папиросой, уже третьей по счету, я добрался до своей парадной дома, где я живу. Я удивился запущенности, воцарившей здесь за время моего тягостного заточения в застенках колонии. Домофон был выломан, дверь распахнута настежь, как бы зазывая всех желающих зайти туда и справить малую нужду. Очевидно, что многие пользовались этим приглашением — из парадной жестоко разило мочой и еще чем-то не менее отталкивающим. Я сморщился и ввалился в подъезд, перешагнув через лужу зловонной жидкости, направился к лифту и нажал на кнопку вызова.
В квартире царило загробное молчание — никого не было. А никого и не могло быть — жена убежала, забрав кота. И, по ходу дела, захватила с собой половину имущества. Я, закрыв дверь в квартиру, прямо в ботинках прошлепал в комнату. Какая красота! В углах паутина, все предметы обихода были покрыты сантиметровым слоем пыли. В холодильнике ни черта нет. В общем, здравствуй, Свобода, здравствуй, дом родной. Я тоже очень вас всех видеть, спасибо, что дождались меня! Приятно было ощущать в одиночестве вашу поддержку. Я сел на тахту и заплакал от неведения. Неведения того, что будет со мной, уже не только свободным, но и одиноким человеком.
Прознав о моем счастливом освобождении, мой давний друг и коллега Хруст, втянувший меня в паутину воровства, уже через три дня прибыл ко мне в гости из своего города N. Я и сейчас, находясь на пороге ада, не знаю, где это место находится. Он приехал с бутылкой коньяка, и я был рад его видеть, несмотря на изменения в моей жизни, которые он любезно в нее внес. У Хруста было очень веселое выражение лица, это означало, что он готовит какое-то дело. Я был этому однозначно рад, потому что хотелось кушать, а на работу я не шел, испытывая комплекс по поводу своей судимости.
— Значит так, есть одно дельце, немного нелепое, но довольно выгодное, и при этом безопасное. Ты покойников не боишься? — начал Хруст, ухмыляясь и разжевывая бутерброд с колбасой, который я любезно предложил ему в качестве закуски.
Рядом со мной села молоденькая девочка, лет семнадцати, села и уставилась мне в профиль. Она с таким настойчивым и, по правде говоря, тупым интересом сверлила мой череп своим взглядом, что мое периферийное зрение это тут же уловило, и я, заметно занервничав и рассердившись на эту любознательную кралю (не люблю, когда на меня смотрят посторонние люди), повернулся к ней лицом и также тупо и бездарно уставился на нее. Девочка покраснела и отвернулась, а я минуты две подивился на нее и, вполне умиротворенный результатом, отвернулся. И тут эта дура пять уставилась на меня.
— Интересно? — спросил я. Девочка опять раскраснелась и отвернулась, я подумал, что какая глупенькая девушка, и тут она опять повернулась. Я разозлился, резко встал и прошел вперед, к кабине водителя, сел там на место и стал смотреть в окно и не без злости ощущать на своем затылке дотошный взгляд молодой идиотки, но помимо злости я краем мозга стал ощущать какую-то смутную тревогу. Но уже через пять минут я напрочь забыл о ней и задремал.
Автобус уехал, и я, проводив его взглядом, спокойно пошел к своему дому. За три года я не только не забыл дорогу домой, но я помнил ее, как никогда в жизни. Вот уж чего я никогда не предполагал, так это то, что я так безумно люблю свой район. Я люблю все, что с ним связано — гопоту, населяющую эти бездушные огромные дома, проституток, что по ночам выходят на свою охоту, бомжей, окружающих нас своим присутствием везде, где ты не появишься, да и вообще все я здесь обожаю и рад был видеть. А особенно этот ларек, который возник на моем пути, а я сейчас очень хотел курить, это навязчивое желание душило меня, и я галопом подскочил к окошку.
— Мне, пожалуйста, пачку… — задумался я, перебирая свои финансы и понимая, что они очень скромны, — … «Беломора».
Когда мне выдали заветную покупку я жадно ее открыл, достал папиросу и с довольным видом закурил. В колонии я научился ценить дешевизну и теперь мог спокойно обходиться папиросами.
Слова ложатся на бумагу непонятными каракулями, моя рука трясется от постоянного нервного террора, который на меня распространяется силами далеко не светлых сил, ломящимися в мою квартиру. Я не знаю, успею ли я дорассказть свою скорбную историю, пока смерть не избавит меня от этих кошмаров. Запах, источаемый полчищами мертвецов, гостящих у меня дома, пробивает мое обоняние бронебойным орудием. Их крики и стоны способны разбудить даже глухого, они жаждут извести меня до самоубийства, и, должен вам сказать, не безуспешно.
На Бога уповать мне не приходится, так как оказался брошенным Им в результате своего преступления, Сатана в любом случае заберет меня к себе в логово. Единственное, на что я хочу рассчитывать — это на то, что мне хватит сил закончить свою тяжелую исповедь.
Спокойно дымя папиросой, уже третьей по счету, я добрался до своей парадной дома, где я живу. Я удивился запущенности, воцарившей здесь за время моего тягостного заточения в застенках колонии. Домофон был выломан, дверь распахнута настежь, как бы зазывая всех желающих зайти туда и справить малую нужду. Очевидно, что многие пользовались этим приглашением — из парадной жестоко разило мочой и еще чем-то не менее отталкивающим. Я сморщился и ввалился в подъезд, перешагнув через лужу зловонной жидкости, направился к лифту и нажал на кнопку вызова.
В квартире царило загробное молчание — никого не было. А никого и не могло быть — жена убежала, забрав кота. И, по ходу дела, захватила с собой половину имущества. Я, закрыв дверь в квартиру, прямо в ботинках прошлепал в комнату. Какая красота! В углах паутина, все предметы обихода были покрыты сантиметровым слоем пыли. В холодильнике ни черта нет. В общем, здравствуй, Свобода, здравствуй, дом родной. Я тоже очень вас всех видеть, спасибо, что дождались меня! Приятно было ощущать в одиночестве вашу поддержку. Я сел на тахту и заплакал от неведения. Неведения того, что будет со мной, уже не только свободным, но и одиноким человеком.
Прознав о моем счастливом освобождении, мой давний друг и коллега Хруст, втянувший меня в паутину воровства, уже через три дня прибыл ко мне в гости из своего города N. Я и сейчас, находясь на пороге ада, не знаю, где это место находится. Он приехал с бутылкой коньяка, и я был рад его видеть, несмотря на изменения в моей жизни, которые он любезно в нее внес. У Хруста было очень веселое выражение лица, это означало, что он готовит какое-то дело. Я был этому однозначно рад, потому что хотелось кушать, а на работу я не шел, испытывая комплекс по поводу своей судимости.
— Значит так, есть одно дельце, немного нелепое, но довольно выгодное, и при этом безопасное. Ты покойников не боишься? — начал Хруст, ухмыляясь и разжевывая бутерброд с колбасой, который я любезно предложил ему в качестве закуски.
Страница 2 из 4
