Ограбление

— Не говори загадками, оракул хренов. Давай лучше по делу, а то у меня депрессия, и я не хочу тут с тобой шутки шутить. Будешь выпендриваться — по хавлу съезжу, — грозно сказал я.

Хруст обиженно глянул на меня, громко сглотнул кусок булки, запил его коньяком и заржал. Я усмехнулся, отчетливо узнав в этом обросшем гопнике старого, доброго и глупого Хруста.

— Короче, соберись. Не смейся и не рычи. Как я понял, тебе нужны деньги, да и скука замучила, небось, да, — как истинный провидец заключил он и был тысячу раз прав. Как мне осточертело это бездействие, все-таки, что ни говори, не может вор отказаться от стремления воровать и не признает он других средств существования кроме как воровство.

И Хруст ввел меня в курс дела.

Я прижимаю ко лбу православный крест, но лишь какой-то жуткий металлический холод исходит от него, Господь отвернулся от меня, я беззащитен, я содрогаюсь от ужаса, слыша ужасный мертвый запах окружающих меня гниющих тел, которых какие-то немыслимые и невообразимые, безобразные темные силы наделили способностью жить. Они стонут. Лучше бы они меня сразу придушили, разорвали, сожрали, утащили за собой в ад, только бы не слышать их кошмарные, дикие голоса, преисполненные непонятной печали, чудовищных страданий существования без души, кожного покрова, целостности тел.

Среди них тот, кто был раньше моим другом. Тот, кто втянул меня в этот кошмар, сам того не подозревая. Он загубил свою жизнь и теперь стонет среди этих зомби, вытягивая свои покрытые зловонным мясом руки ко мне. Видимо, в его полусгнившем мертвом мозгу сохранились какие-то вспышки памяти. Я не могу этого вынести. Я вывожу на бумаге ручкой слова исповеди, они ложатся на белую поверхность трудно разбираемыми закорючками, так как рука моя трясется, вот-вот отвалится.

Мы решили ограбить фамильный склеп какого-то богатого семейства, у которого в ритуальных традициях водилось класть покойного в гроб вместе со всеми принадлежащими ему при жизни ценностями. Недавно склеп пополнился новичком, свежий труп со свежими бирюльками. Хруст решил нажиться на смерти.

Я не был излишне суеверным человеком никогда, поэтому я согласился, правда, после пяти минут тяжких раздумий. Я не суеверен, но к погребениям я всегда относился с уважением. Но, с другой стороны, это был вполне безопасный скок, на котором почти невозможно погореть. Я принял предложение, естественно, с некоторыми сомнениями.

Была ночь, глубокая и темная. Мы с Хрустом перелезли через ограду известного по округе Смирновского погоста, названного так в честь барина Смирнова, первого клиента кладбища. Стопятидесятилетнее кладбище заросло густыми кустарниками и деревьями, еле видные железные, поеденные ржавчиной кресты кренились и еле выглядывали из листвы кустов, погребенных было много на столь маленьком погосте, поэтому фактически могилы были расположены друг на друге.

Склепа было всего два вследствие бедноты местного населения, которое не могло позволить себе столь скорбную роскошь. Интересующий нас был намного краше другого, если можно так выразиться. Он напоминал миниатюрный каменный особнячок с резным фасадом.

Сторожа почему-то не было, а высоко над нами в небе исполняла заупокойные песнопения невидимая мне ночная птица, как я знал из рассказов суеверных бабушек, предвестница близкой смерти.

Хруст лихо открыл замок какой-то замысловатой отмычкой, хитро мне улыбнулся и проник внутрь. Я с трепетом последовал за ним. Нос всеми рецепторами ощутил резкий запах смерти и покоя, царивший в этом мрачном помещении, внутри которого на причудливы алтарях были расположены гробы, поросшие мхом и обтянутые паутиной. Но один из этих глупых черных ящиков был новым и еще источал приятный запах древесины, еле пробивающийся через стену мертвого смрада.

У меня закружилась голова, я чуть не упал, схватившись о какой-то металлический предмет, который с грохотом упал на пол. Помещение наполнило какое-то страшное улюлюканье, в воздухе закрутились клубы пыли, какая-то неизвестная мне сущность начала здесь свой ритуальный танец. И вдруг я услышал крик моего друга, даже не крик, а не слыханный мной доселе гибрид крика, визга и стона, а порой мне даже кажется, что это был какой-то демонический, ведьминский хохот. Этот звук был наполнен искренним смертельным ужасом, удивлением.

— Неет! Помогите! Что! Что это такое… АААА!, — и тут слова не стлаи быть различимыми, а потом и вовсе смолкли.

Я с замершим сердцем открыл глаза. Хруст лежал с выкатившимися на щеки глазами, горло было даже не перерезанным, а перегрызенным. Руки и ноги были сломаны, живот распорот. И мне показалось, что я видел выбегающую через дверь черную фигуру грузного человека, без лица и одежды.

Я бежал оттуда сквозь кусты, раздирая об их ветви свою кожу, я кричал, смеялся, звал Хруста, Бога, Сатану, маму, я бежал, прыгал, я упал, я полз, потом опять вскочил, казалось, рассудок покинул меня.