Верочка — беленькая, крепенькая, вкусненькая, как кругленький, ручной лепки вареник с зазывной вишенкой внутри — проснулась нынче рано и была этим обстоятельством очень недовольна. Страсть, как не хотелось ей выпрастывать разнеженное тело из-под теплой перины и нести его на холодную, мокрую, грязную улицу. А нести было надо, потому что Аркадий Иванович — Верочкин муж — сегодня в ночную и придет никак не раньше десяти, а собачка его — рыженькая Дурочка — уже скулит вовсю в прихожей и, если не выйти с ней сейчас, непременно нагадит под дверью.
Добавить в моё избранное
7 мин, 28 сек 3312
«Да чтоб ты издохла, погань вонючая!» — озлилась Верочка и с тяжким вздохом откинула пуховую перинку и нашла крепенькими своими ножками пушистые тапочки. Забрала на ходу в лохматую дулю беленькие волосики, поставила на огонь красный в горошину чайник и проплыла, не торопясь, в ванну.
Уже обтирала розовым полотенчиком умытое со сна лицо, когда затряслась, загудела дробным рыком водопроводная труба. «Танька, шалава косматая, чтоб тебя разорвало!». Танька — соседка сверху — была женщина молодая, но безмужняя, и вечно что-то у нее ломалось: то утюг сгорит, то полки с книгами упадут («Умная шибко!»), то вот закапризничал горячий кран. Приходила уже Танька к Аркадию Ивановичу, рассказывала про кран и просила починить, да собирался Аркадий Иванович в тот час на работу и обещал зайти только назавтра. «Вот зараза востроносая! — возмущалась Верочка.»
— Нет, чтобы слесаря вызвать. Аркадия Иваныча ей подавай, стервозе задрипанной!«Не то, чтобы ревновала белотелая Верочка, а просто — ну жалко было ей мужниной над Танькиным краном работы, и не потому, что» за так«, а вот жалко и все тут.»
Верочка не спеша оделась, ругая на чем свет и Таньку, и злосчастную собаку, и заодно Аркадия Ивановича, и вышла в прихожую. А там и встала, изумленно: Дурочка не кружилась, по обыкновению, громко скуля, у двери, а лежала себе тихонько в уголке и вроде как спала. «Может, и не ходить вовсе? — подумала Верочка.»
— Может, так и проспит, скотина, до прихода Аркадия Иваныча, да он сам и прогуляется«. Постояла еще минутку в нерешительности и все же пнула легонько рыжий комочек ногой:» Вставай, дура«, — оделась, так уж придется и выходить. Но собака на пинок не отозвалась — не повела даже остреньким своим ушком.» Вставай, сука!«— рявкнула Верочка и протянула маленькое тельце жестким кожаным поводком. Да только реакции опять не последовало: как лежала себе Дурочка, так и лежала, лишь всколыхнулась рыженькая шерстка — рука у Верочки тяжелая. Постояла озадаченно Верочка еще немного над собакой, да и пошла одеваться в домашнее: вот придет Аркадий Иваныч — пусть сам со своей тварью поганой и разбирается.»
Надела Верочка синий шелковый в красных розах халат и принялась за любимое свое занятие — лепить да жарить мужу на завтрак румяные оладушки. Живо да споро замесила вкусное тесто, выложила на сковороду и, с нежностью глядя, стала ждать золотистой корочки. Совсем, было, благостно сделалось Верочке, да только заверещал вдруг благим матом за стеной соседский младенец. Ах, как докучали Верочке чужие дети! Как раздражали они непрестанным ревом и шумной возней под окнами! «Да чтоб тебя! — Верочка от злости даже не смогла подобрать подходящее наказание.»
— Поназаводят детей, а нам — мучайся«. Спроси теперь у Верочки: а кому это» нам«? — и не ответит, не до того ей.» Да чтоб ты кашей своей подавился!«— придумала, наконец, Верочка, переворачивая на белый бочок оладушек.»
Защелкал в прихожей дверной замок — вернулся с работы Аркадий Иванович. И как же славно подоспели румяные оладушки — горячие, в сочном маслице — глазам радость, животу объеденьице. Откушает сейчас Аркадий Иванович вкусного да и спать завалится, а у Верочки своих дел — до завтра не переделать.
«Что это Дурочка спит так крепко — даже не встретила?» — прихлебывая чаек, спросил Аркадий Иванович.«Да кто ж ее, скотину, знает», — ответила Верочка, облизывая пухленькие масляные после оладушков пальчики.
Вот и улегся Аркадий Иваныч, вот и задышал ровненько. Значит, пора Верочке приниматься за дела. Для начала надо бы в магазин, и не в этот свинарник во дворе, а вон в тот теремок через дорогу. Там же и газетку Аркадию Иванычу купить — в голубеньком киоске. Втиснулась Верочка в дорогое ангорское пальто («Никак село после чистки… Да чтоб он взорвался, этот комбинат бытового обслуживания!») да и пошла себе. На Дурочку, все также без движения в прихожей лежащую, даже не глянула — не мешает, и ладно.
Мокро на улице и грязно — шла Верочка тихонько, каждую лужу обходя обстоятельно. Потому и не заметила невесть откуда выскочившего жигуленка, лихо просвистевшего в полуметре и обдавшего Верочкину модного цвета беж ангорку жидкой осенней грязью. «Чтоб у тебя колеса поотваливались!» — истошно завопила Верочка вслед, да толку-то — наглоталась только едкого выхлопного дыма.«Эк вам пальтишко-то», — сочувственно пробормотала семенящая мимо старушка, да еще головой покачала, сожалеючи. Слова эти старушкины совсем Верочку расстроили, и думала она, было, вернуться — нехорошо на людях-то с таким-то безобразием — да не вернулась, лень ей стало. «И пускай смотрят, паразиты! Буду я еще из-за какого-то засранца по два раза на четвертый этаж ходить».
«Ой, а пальто-то у вас»… — курносенькая барышня в голубом ларечке очень даже ей посочувствовала. Но Верочка уже и не Верочка была вовсе, а гневливая фурия: «Чего вылупилась? Газету мне вон ту и вот этот журнальчик, и быстренько!».
Уже обтирала розовым полотенчиком умытое со сна лицо, когда затряслась, загудела дробным рыком водопроводная труба. «Танька, шалава косматая, чтоб тебя разорвало!». Танька — соседка сверху — была женщина молодая, но безмужняя, и вечно что-то у нее ломалось: то утюг сгорит, то полки с книгами упадут («Умная шибко!»), то вот закапризничал горячий кран. Приходила уже Танька к Аркадию Ивановичу, рассказывала про кран и просила починить, да собирался Аркадий Иванович в тот час на работу и обещал зайти только назавтра. «Вот зараза востроносая! — возмущалась Верочка.»
— Нет, чтобы слесаря вызвать. Аркадия Иваныча ей подавай, стервозе задрипанной!«Не то, чтобы ревновала белотелая Верочка, а просто — ну жалко было ей мужниной над Танькиным краном работы, и не потому, что» за так«, а вот жалко и все тут.»
Верочка не спеша оделась, ругая на чем свет и Таньку, и злосчастную собаку, и заодно Аркадия Ивановича, и вышла в прихожую. А там и встала, изумленно: Дурочка не кружилась, по обыкновению, громко скуля, у двери, а лежала себе тихонько в уголке и вроде как спала. «Может, и не ходить вовсе? — подумала Верочка.»
— Может, так и проспит, скотина, до прихода Аркадия Иваныча, да он сам и прогуляется«. Постояла еще минутку в нерешительности и все же пнула легонько рыжий комочек ногой:» Вставай, дура«, — оделась, так уж придется и выходить. Но собака на пинок не отозвалась — не повела даже остреньким своим ушком.» Вставай, сука!«— рявкнула Верочка и протянула маленькое тельце жестким кожаным поводком. Да только реакции опять не последовало: как лежала себе Дурочка, так и лежала, лишь всколыхнулась рыженькая шерстка — рука у Верочки тяжелая. Постояла озадаченно Верочка еще немного над собакой, да и пошла одеваться в домашнее: вот придет Аркадий Иваныч — пусть сам со своей тварью поганой и разбирается.»
Надела Верочка синий шелковый в красных розах халат и принялась за любимое свое занятие — лепить да жарить мужу на завтрак румяные оладушки. Живо да споро замесила вкусное тесто, выложила на сковороду и, с нежностью глядя, стала ждать золотистой корочки. Совсем, было, благостно сделалось Верочке, да только заверещал вдруг благим матом за стеной соседский младенец. Ах, как докучали Верочке чужие дети! Как раздражали они непрестанным ревом и шумной возней под окнами! «Да чтоб тебя! — Верочка от злости даже не смогла подобрать подходящее наказание.»
— Поназаводят детей, а нам — мучайся«. Спроси теперь у Верочки: а кому это» нам«? — и не ответит, не до того ей.» Да чтоб ты кашей своей подавился!«— придумала, наконец, Верочка, переворачивая на белый бочок оладушек.»
Защелкал в прихожей дверной замок — вернулся с работы Аркадий Иванович. И как же славно подоспели румяные оладушки — горячие, в сочном маслице — глазам радость, животу объеденьице. Откушает сейчас Аркадий Иванович вкусного да и спать завалится, а у Верочки своих дел — до завтра не переделать.
«Что это Дурочка спит так крепко — даже не встретила?» — прихлебывая чаек, спросил Аркадий Иванович.«Да кто ж ее, скотину, знает», — ответила Верочка, облизывая пухленькие масляные после оладушков пальчики.
Вот и улегся Аркадий Иваныч, вот и задышал ровненько. Значит, пора Верочке приниматься за дела. Для начала надо бы в магазин, и не в этот свинарник во дворе, а вон в тот теремок через дорогу. Там же и газетку Аркадию Иванычу купить — в голубеньком киоске. Втиснулась Верочка в дорогое ангорское пальто («Никак село после чистки… Да чтоб он взорвался, этот комбинат бытового обслуживания!») да и пошла себе. На Дурочку, все также без движения в прихожей лежащую, даже не глянула — не мешает, и ладно.
Мокро на улице и грязно — шла Верочка тихонько, каждую лужу обходя обстоятельно. Потому и не заметила невесть откуда выскочившего жигуленка, лихо просвистевшего в полуметре и обдавшего Верочкину модного цвета беж ангорку жидкой осенней грязью. «Чтоб у тебя колеса поотваливались!» — истошно завопила Верочка вслед, да толку-то — наглоталась только едкого выхлопного дыма.«Эк вам пальтишко-то», — сочувственно пробормотала семенящая мимо старушка, да еще головой покачала, сожалеючи. Слова эти старушкины совсем Верочку расстроили, и думала она, было, вернуться — нехорошо на людях-то с таким-то безобразием — да не вернулась, лень ей стало. «И пускай смотрят, паразиты! Буду я еще из-за какого-то засранца по два раза на четвертый этаж ходить».
«Ой, а пальто-то у вас»… — курносенькая барышня в голубом ларечке очень даже ей посочувствовала. Но Верочка уже и не Верочка была вовсе, а гневливая фурия: «Чего вылупилась? Газету мне вон ту и вот этот журнальчик, и быстренько!».
Страница 1 из 3
