Тяжелый пакет раздражал, врезался в ладонь, кожа горела. Хотелось оставить его на ближайшей скамейке и уйти, и пропадай все пропадом. Соблазн был велик…
Добавить в моё избранное
9 мин, 31 сек 2181
Бросить это барахло — все равно затея бесполезная… Я вздохнул, перекладывая ношу в другую руку. Бросать было нельзя. «Лишь бы ручки не порвались», — подумал я, переводя дыхание, и отправился дальше. Если бы ручки все-таки не выдержали, у нас бы ничего не получилось. Потому что прикоснуться к самому пакету, приобнять его одной рукой, поддерживая снизу другой, и почувствовать, как в нем шевелится ЭТО — это было уже выше моих сил.
Ручки держались.
А началось все с бус. Длинных бело-голубых бус из бисера и прозрачных камешков, которые собрала для Лильки ее подруга. «Хэнд-мейдное помешательство» накрыло их одновременно: одна вдруг увлеклась керамикой и картинками из расплавленного стекла, другая начала вышивать в какой-то необычной технике… Хайдеггер, что ли? Нет, хардангер. А третья решила, что ее призвание — украшения. Мол, когда фенечку делают лично для тебя — в ней таится совершенно особая энергетика. Для тебя подбираются бусины, для тебя выстраиваются цвета, для тебя придумывается рисунок, а пока бусины скользят по нитке, нанизыватель бус размышляет все о тебе же. И каждая, каждая бусина, каждая мелкая бисеринка, каждый перламутровый шарик, каждое стеклышко, ограненное или гладкое, проходит через пальцы низальщика, впитывая в себя его мысли, его настроение и самые глубокие воспоминания.
Не знаю, как вы, а я бы после такой «легенды» те бусы на себя ни в жизнь не надел бы — мало ли что эта«бусеница»-рукодельница передумала, пока их набирала. А Лилька ничего, обрадовалась. Нитка получилась длинная, дли-и-иннннная, ее можно было надевать в несколько рядов, завязывать узлом, перекручивать… А главное, Аринка умудрилась создать украшение, которое идеально подходило почти ко всем Лилькиным тряпкам. Так что моя любимая эти бусы, считай, что и не снимала, на ночь разве что… Нет, на самом деле началось еще раньше — с чая. Они собирались отпраздновать какую-то их общую дату, или поздравить друг друга с пропущенным праздником (столько работы, увидеться все недосуг), или просто посидеть потрепаться, потому что им «не хватало иньской энергии». Пересеклись где-то в городе и отправились искать кафе, приличное и недорогое — не жрать же идут, а посидеть. Но им не везло. Первое оказалось закрыто — там намечался банкет, и посторонние были ни к чему. Второе внезапно закрыли на ремонт, в третьем был «санитарный час», дверь четвертого была заперта без всяких объяснений… Они обошли весь район, замерзли, но неудачи преследовали их с завидным постоянством. И они кружили, кружили по улицам, хохоча, пока не уткнулись в чайную — четыре столика, пятьдесят видов чая, сахар кусочками, варенье из лепестков роз, конфитюры в крошечных баночках, обаятельная хозяйка, камин, медовый свет из-под желтых абажуров, солнечные оранжевые чашки на густо-фиолетовой скатерти.
И как-то там всплыло, за беседой, за чайком — «не так живем». Видим, мол, каждый день — стены, стены, офисов, спальных районов, дороги, машины… Иногда небо, когда догадываемся остановиться и поднять голову. А по сторонам — ничего живого, ничего настоящего. И все серое, грязное, все мельтешит. А ведь как это просто — и прекрасно: яркая чашка на ежевичной скатерти. Салфетка цвета переспелой вишни. Бескрайняя бирюза волн с картины на стене напротив… И как-то выяснилось, что все давно об этом думали, и откуда-то вспомнилось дебильное слово «дауншифтинг», и решение — прекратить рваться к недостижимому горизонту, а посвятить хотя бы час в день прекрасному, — было принято единогласно и бесповоротно.
Мне повезло больше всех: Лилька сочла «прекрасным» тихое семейное счастье с пирогами и чаем (купленным, кстати, именно в той чайной). Причем часа нам скоро стало мало, и мы махнули рукой на клубы и презентации и превратились в«бюргеров» — это, помнится, было самым страшным ругательством в устах Лилькиных сокурсников. А вот ее подруг переклинило на творчестве. Тогда и принесла Арина эти бусики — спешиал фор ю, любимая-родная«. Лилька от восторга аж завизжала. Особенно понравились ей фарфоровые бусины, белые с синими цветками. Одну из них она радостно чмокнула, после чего навертела подарок на шею (» Помни об Айседоре Дункан«, — в шуку предупредил я, и Арина надулась).»
Вот тогда оно и началось. Не сразу, конечно, постепенно так… То задумается она — сидит, смотрит то ли на меня, а то ли насквозь, волосы на палец накручивает. То нахмурится этак нехорошо и отвернется. То молчит, не отвечает на вопросы, не отзывается, сердится, если тормошить ее начинаешь. А то язвить берется. И обидно так, главное, как раньше никогда не умела.
А однажды прихожу я домой, разуваюсь, иду в комнату — и вдруг на ровном месте запинаюсь обо что-то. Как будто собака поперек коридора лежала, а я ее не заметил, да с разбега и налетел. Но только не было там ничего, я же точно видел! Еле на ногах удержался, от неожиданности чуть не сверзился и головой о косяк не приложился.
Ручки держались.
А началось все с бус. Длинных бело-голубых бус из бисера и прозрачных камешков, которые собрала для Лильки ее подруга. «Хэнд-мейдное помешательство» накрыло их одновременно: одна вдруг увлеклась керамикой и картинками из расплавленного стекла, другая начала вышивать в какой-то необычной технике… Хайдеггер, что ли? Нет, хардангер. А третья решила, что ее призвание — украшения. Мол, когда фенечку делают лично для тебя — в ней таится совершенно особая энергетика. Для тебя подбираются бусины, для тебя выстраиваются цвета, для тебя придумывается рисунок, а пока бусины скользят по нитке, нанизыватель бус размышляет все о тебе же. И каждая, каждая бусина, каждая мелкая бисеринка, каждый перламутровый шарик, каждое стеклышко, ограненное или гладкое, проходит через пальцы низальщика, впитывая в себя его мысли, его настроение и самые глубокие воспоминания.
Не знаю, как вы, а я бы после такой «легенды» те бусы на себя ни в жизнь не надел бы — мало ли что эта«бусеница»-рукодельница передумала, пока их набирала. А Лилька ничего, обрадовалась. Нитка получилась длинная, дли-и-иннннная, ее можно было надевать в несколько рядов, завязывать узлом, перекручивать… А главное, Аринка умудрилась создать украшение, которое идеально подходило почти ко всем Лилькиным тряпкам. Так что моя любимая эти бусы, считай, что и не снимала, на ночь разве что… Нет, на самом деле началось еще раньше — с чая. Они собирались отпраздновать какую-то их общую дату, или поздравить друг друга с пропущенным праздником (столько работы, увидеться все недосуг), или просто посидеть потрепаться, потому что им «не хватало иньской энергии». Пересеклись где-то в городе и отправились искать кафе, приличное и недорогое — не жрать же идут, а посидеть. Но им не везло. Первое оказалось закрыто — там намечался банкет, и посторонние были ни к чему. Второе внезапно закрыли на ремонт, в третьем был «санитарный час», дверь четвертого была заперта без всяких объяснений… Они обошли весь район, замерзли, но неудачи преследовали их с завидным постоянством. И они кружили, кружили по улицам, хохоча, пока не уткнулись в чайную — четыре столика, пятьдесят видов чая, сахар кусочками, варенье из лепестков роз, конфитюры в крошечных баночках, обаятельная хозяйка, камин, медовый свет из-под желтых абажуров, солнечные оранжевые чашки на густо-фиолетовой скатерти.
И как-то там всплыло, за беседой, за чайком — «не так живем». Видим, мол, каждый день — стены, стены, офисов, спальных районов, дороги, машины… Иногда небо, когда догадываемся остановиться и поднять голову. А по сторонам — ничего живого, ничего настоящего. И все серое, грязное, все мельтешит. А ведь как это просто — и прекрасно: яркая чашка на ежевичной скатерти. Салфетка цвета переспелой вишни. Бескрайняя бирюза волн с картины на стене напротив… И как-то выяснилось, что все давно об этом думали, и откуда-то вспомнилось дебильное слово «дауншифтинг», и решение — прекратить рваться к недостижимому горизонту, а посвятить хотя бы час в день прекрасному, — было принято единогласно и бесповоротно.
Мне повезло больше всех: Лилька сочла «прекрасным» тихое семейное счастье с пирогами и чаем (купленным, кстати, именно в той чайной). Причем часа нам скоро стало мало, и мы махнули рукой на клубы и презентации и превратились в«бюргеров» — это, помнится, было самым страшным ругательством в устах Лилькиных сокурсников. А вот ее подруг переклинило на творчестве. Тогда и принесла Арина эти бусики — спешиал фор ю, любимая-родная«. Лилька от восторга аж завизжала. Особенно понравились ей фарфоровые бусины, белые с синими цветками. Одну из них она радостно чмокнула, после чего навертела подарок на шею (» Помни об Айседоре Дункан«, — в шуку предупредил я, и Арина надулась).»
Вот тогда оно и началось. Не сразу, конечно, постепенно так… То задумается она — сидит, смотрит то ли на меня, а то ли насквозь, волосы на палец накручивает. То нахмурится этак нехорошо и отвернется. То молчит, не отвечает на вопросы, не отзывается, сердится, если тормошить ее начинаешь. А то язвить берется. И обидно так, главное, как раньше никогда не умела.
А однажды прихожу я домой, разуваюсь, иду в комнату — и вдруг на ровном месте запинаюсь обо что-то. Как будто собака поперек коридора лежала, а я ее не заметил, да с разбега и налетел. Но только не было там ничего, я же точно видел! Еле на ногах удержался, от неожиданности чуть не сверзился и головой о косяк не приложился.
Страница 1 из 3
