Тяжелый пакет раздражал, врезался в ладонь, кожа горела. Хотелось оставить его на ближайшей скамейке и уйти, и пропадай все пропадом. Соблазн был велик…
Добавить в моё избранное
9 мин, 31 сек 2182
А она смотрит так спокойненько на то ровное место и сообщает пустым, ровным голосом: «Это ты в прошлом году мне спектакль не дал досмотреть, домой еще до антракта утащил. А мне, между прочим, нравилось». Я просто обалдел. Фигня ведь спектакль был, полная фигня! А она, оказывается, обиделась тогда. Ну, и кто мешал остаться и досмотреть, только меня не заставлять с этим искусством общаться? И главное — причем тут этот спектакль сейчас-то? Но Лилька только плечом повела и разговаривать дальше не стала.
На следующий день я чуть кипяток на себя не вылил. Сам. А всего-то сел кофе выпить — с утра я без него не могу, ничего иначе не соображаю. И вот картина: сижу за столиком, в руке — чашка с кофе, крепким, сладким, обжигающим, таким, как я люблю; подношу чашку к губам, и тут меня будто кто-то под локоть толкает. Хорошо, что я сообразил вовремя (даже удивительно); кофе мой оказался на полу, только немного на ногу попало. А Лилька — даже не просыпаясь! — с дивана говорит: «Это ты мне розы все время красные таскаешь, а я кремовые люблю». Вот тогда мне стало страшно. Если бы она ничего не объясняла, было бы просто непонятно. Но она объясняла, и дурацкие эти объяснения меня пугали даже больше, чем то, что происходило. У меня все падало из рук; я терял документы, которые только что сам положил на стол (отвернулся — и уже нет, ищи-свищи); я проливал краску на новые брюки и собственноручно форматировал диск С; я запинался и поскальзывался там, где запнуться было не о что, а поскользнуться — не на чем. Я ронял сигареты в лужи — их будто выдергивали у меня из пальцев! Все это было странно, а самым странным было то, что моя любимая находила происшествиям объяснения — нелепые, идиотские, почему-то связывавшие их с какими-то моими поступками в прошлом.
Отношения наши становились все хуже и хуже. Она постоянно вспоминала какие-то свои старые обиды, и главное — все мелочь какую-то, о которой я и забыл давно. Думал — и она забыла, а оказалось — нет, помнит до сих пор. Как эти обиды связаны с происходящей дичью, Лилька объяснять отказывалась. Замыкалась, язвила. Уходила от разговора. Но стоило мне в очередной раз что-то на себя опрокинуть, порезаться или выпустить из рук — как она ровно и спокойно констатировала, за что меня постигла справедливая кара.
Она начала прятаться от меня за книгами, телевизором и бессмысленными занятиями. Глотала какие-то таблетки, когда думала, что я на нее не смотрю. Шептала что-то себе под нос. И при каждом удобном случае обвиняла, обвиняла, обвиняла.
— Послушай, я так не могу, — не выдержал я однажды.
— Ты улетела куда-то совсем далеко, ты стала чужая. Зачем ты цепляешься за всю эту ерунду? Ты что, все это время со мной невероятно страдала? А теперь, когда со мной происходит какая-то чертовщина, решила отыграться? Ты думаешь, это так весело? Не проще ли просто уйти? Или у тебя остался еще длинный перечень всего, что я не сделал, сделал не так или сделал, но не должен был? И пока ты мне его не прочитаешь весь, не успокоишься? Хотя бы намекни, много ли там еще пунктов. Вдруг, как только он закончится, чертовщина закончится тоже? Долго мне еще мучиться?
И вот тогда она заплакала. Сказала, что, кажется, сходит с ума. Видит каких-то уродцев, маленьких, но очень противных, которые и устраивают мне веселую жизнь. И чувствует, что уродцы странным образом связаны с ее забытыми обидами. Она не хочет мне о них напоминать и никогда не собиралась этого делать, но если она молчит — они становятся больше и сильнее, если она будет молчать, они никогда не исчезнут… Они и так не исчезают, остаются рядом, но если ЭТО произнести вслух, то хотя бы вредить перестают. Правда, как только становится безвредным один, на свет появляется другой. Психотерапевт выписал ей таблетки, но она не сказала ему всего, и боится, что если скажет, то ее отправят к психиатру… — Тебе надо успокоиться, — говорил я, гладя ее по волосам. Хотя на самом деле успокоиться надо было мне, руки дрожали, и голос, кажется, тоже.
— Успокойся, все будет хорошо… В чайную мы пошли просто потому, что «там всегда очень хорошо». Там и правда было уютно. Пахло корицей, и дымком, и какими-то травами, и ягодами. Мы опустились за столик возле окна, и тоненькая девушка подошла к нам. «Хозяйка, — шепотом объяснила Лилька.»
— Сама гостей встречает«… Наклонившись поближе, девушка негромко заговорила:»
— Чай красный? Белый? Желтый, может быть? Красный согревает, бодрит, зеленый охлаждает, белый — нежный, изысканный, покой обещает, печаль унимает… Или улун — ни горячий, ни холодный, — тот самый, что гармонию дарит?
— Вы прямо как колдунья, — засмеялся я, пытаясь поддерживать светскую беседу, хотя было, честно говоря, не до этого. Что мне устроят «уродцы» на этот раз? Бой посуды согласно прейскуранту? Хотя они вроде бы притихли, не давали о себе знать.
— Все что можно заговариваете?
На следующий день я чуть кипяток на себя не вылил. Сам. А всего-то сел кофе выпить — с утра я без него не могу, ничего иначе не соображаю. И вот картина: сижу за столиком, в руке — чашка с кофе, крепким, сладким, обжигающим, таким, как я люблю; подношу чашку к губам, и тут меня будто кто-то под локоть толкает. Хорошо, что я сообразил вовремя (даже удивительно); кофе мой оказался на полу, только немного на ногу попало. А Лилька — даже не просыпаясь! — с дивана говорит: «Это ты мне розы все время красные таскаешь, а я кремовые люблю». Вот тогда мне стало страшно. Если бы она ничего не объясняла, было бы просто непонятно. Но она объясняла, и дурацкие эти объяснения меня пугали даже больше, чем то, что происходило. У меня все падало из рук; я терял документы, которые только что сам положил на стол (отвернулся — и уже нет, ищи-свищи); я проливал краску на новые брюки и собственноручно форматировал диск С; я запинался и поскальзывался там, где запнуться было не о что, а поскользнуться — не на чем. Я ронял сигареты в лужи — их будто выдергивали у меня из пальцев! Все это было странно, а самым странным было то, что моя любимая находила происшествиям объяснения — нелепые, идиотские, почему-то связывавшие их с какими-то моими поступками в прошлом.
Отношения наши становились все хуже и хуже. Она постоянно вспоминала какие-то свои старые обиды, и главное — все мелочь какую-то, о которой я и забыл давно. Думал — и она забыла, а оказалось — нет, помнит до сих пор. Как эти обиды связаны с происходящей дичью, Лилька объяснять отказывалась. Замыкалась, язвила. Уходила от разговора. Но стоило мне в очередной раз что-то на себя опрокинуть, порезаться или выпустить из рук — как она ровно и спокойно констатировала, за что меня постигла справедливая кара.
Она начала прятаться от меня за книгами, телевизором и бессмысленными занятиями. Глотала какие-то таблетки, когда думала, что я на нее не смотрю. Шептала что-то себе под нос. И при каждом удобном случае обвиняла, обвиняла, обвиняла.
— Послушай, я так не могу, — не выдержал я однажды.
— Ты улетела куда-то совсем далеко, ты стала чужая. Зачем ты цепляешься за всю эту ерунду? Ты что, все это время со мной невероятно страдала? А теперь, когда со мной происходит какая-то чертовщина, решила отыграться? Ты думаешь, это так весело? Не проще ли просто уйти? Или у тебя остался еще длинный перечень всего, что я не сделал, сделал не так или сделал, но не должен был? И пока ты мне его не прочитаешь весь, не успокоишься? Хотя бы намекни, много ли там еще пунктов. Вдруг, как только он закончится, чертовщина закончится тоже? Долго мне еще мучиться?
И вот тогда она заплакала. Сказала, что, кажется, сходит с ума. Видит каких-то уродцев, маленьких, но очень противных, которые и устраивают мне веселую жизнь. И чувствует, что уродцы странным образом связаны с ее забытыми обидами. Она не хочет мне о них напоминать и никогда не собиралась этого делать, но если она молчит — они становятся больше и сильнее, если она будет молчать, они никогда не исчезнут… Они и так не исчезают, остаются рядом, но если ЭТО произнести вслух, то хотя бы вредить перестают. Правда, как только становится безвредным один, на свет появляется другой. Психотерапевт выписал ей таблетки, но она не сказала ему всего, и боится, что если скажет, то ее отправят к психиатру… — Тебе надо успокоиться, — говорил я, гладя ее по волосам. Хотя на самом деле успокоиться надо было мне, руки дрожали, и голос, кажется, тоже.
— Успокойся, все будет хорошо… В чайную мы пошли просто потому, что «там всегда очень хорошо». Там и правда было уютно. Пахло корицей, и дымком, и какими-то травами, и ягодами. Мы опустились за столик возле окна, и тоненькая девушка подошла к нам. «Хозяйка, — шепотом объяснила Лилька.»
— Сама гостей встречает«… Наклонившись поближе, девушка негромко заговорила:»
— Чай красный? Белый? Желтый, может быть? Красный согревает, бодрит, зеленый охлаждает, белый — нежный, изысканный, покой обещает, печаль унимает… Или улун — ни горячий, ни холодный, — тот самый, что гармонию дарит?
— Вы прямо как колдунья, — засмеялся я, пытаясь поддерживать светскую беседу, хотя было, честно говоря, не до этого. Что мне устроят «уродцы» на этот раз? Бой посуды согласно прейскуранту? Хотя они вроде бы притихли, не давали о себе знать.
— Все что можно заговариваете?
Страница 2 из 3
