Забор, за который ему безумно хотелось проникнуть, начинался недалеко от его дома — сразу за кирхой. Забор был глухой и высо- кий. Поверх забора тянулась неровная зеленая кайма из верхушек деревьев. И больше ничего не было видно, даже крыши дома, вероят- но, стоящего в центре участка. Хотя бы увидеть, что там! Встать на камень или ящик? Но ничего такого подходящего не было. Да и нельзя было этого делать, нельзя же подглядывать за чужой частной жизнью.
Добавить в моё избранное
4 мин, 52 сек 18694
Одна из сторон забора выходила на поле. Если бы это поле было выше усадьбы, то с него можно было бы все рассмотреть. Так могло быть, но так не было. Ворота, похоже, никогда не открывались. Он часто проходил мимо них — нередко по нескольку раз в день — и ни- когда их не видел открытыми. Ворота были со стороны улицы, зас- тавленной старыми белеными домами. Под окнами висели ящики с ге- ранями, цветы свешивались до самого тротуара.
Ему очень нужно было проникнуть туда. Это было нелепо и странно, но это было необходимо для того, чтобы жить дальше… вернее, начать новую жизнь. Его жизнь подошла к некоему пределу — и застопорилась, забуксовала. Оборвались связи, отдалились люди, дела выдохлись и заглохли, — так иногда бывает. Цепочка событий позади — предыдущая жизнь — обрывается, и жизнь требуется начи- нать чуть ли не заново. Жизнь иссякает, человек не живет, а су- ществует. Но существование — бессмысленно, и если человек незау- ряден, то он бессмысленного существования может и не выдержать, погибнуть. Необходимо найти новую жизнь, но это непросто. Это редко удается без какого-либо толчка или подсказки.
У него такие кризисы бывали и раньше. Тогда его выручали жен- щины. Романы, разрывы, новые увлечения и давали необходимый тол- чок — вовремя или с небольшим запозданием. Но романы остались в прошлом: он был уже немолод, да ему их и не хотелось теперь.
Почему ему казалось, что именно там, за этим забором он полу- чит толчок или найдет там подсказку? Он этого не знал, но он это чувствовал очень ясно. Он мог чувствовать верно: человек иногда знает что-либо неизвестно откуда. И он решил идти туда. Там он найдет новую жизнь, а если не найдет — значит, ее не будет.
У его соседей была большая, высокая стремянка. Они ее держали в подъезде, и ее можно было взять — ночью ее никто не хватится.
Ночи были ясные, лунные. И он, дождавшись, когда луна поднялась достаточно высоко, взял эту стремянку и пошел к узкому проулку, на который выходила одна из сторон забора. Он был уверен, что по этому проулку ночью никто не пойдет. Он приставил стремянку к забору, залез на нее и спрыгнул на другую сторону.
Он приготовился к любой неожиданности: нападению сторожевых псов, окрику сторожа, вою сирен, включению прожекторов, срабаты- ванию самострела от задетой им проволоки, появлению на балконе хозяина с пистолетом.
Ничего из того, к чему он приготовился, не происходило. И по- этому тишина чувствовалась здесь намного острее; она была здесь волшебной, таинственной. А волшебная, таинственная тишина делала еще волшебней, еще таинственней лунный свет. Нет ничего удиви- тельнее этого света! Он какой-то призрачный, потусторонний; он так странен, что его не с чем сравнить. Под ним все становится другим и едва узнаваемым, — холодным, загадочным, полуреальным… Ничего не происходило… и тогда он успокоился и осмотрелся.
Он увидел дом с мезонином и балконом. Перед домом была большая лужайка и в ее центре — стеклянный параллелепипед; вероятно, оранжерея.
Он чувствовал, что надо идти туда, к этому стеклянному соору- жению. Там он узнает, что дальше делать, то есть как и зачем дальше жить. И он пошел туда, озираясь и стараясь как можно доль- ше не выходить из тени, отбрасываемой домом. Он подошел к оранже- рее — это оказалась именно она — потянул стеклянную дверь, и она отворилась.
Одуряющий аромат навалился на него с порога. Здесь не было ничего, кроме роз. В холодном и неярком свете луны только белые розы были белыми, другие же — почти черными. На листьях и лепест- ках блестели капли воды от поливки, на табуретке рядом с садовыми ножницами лежали как будто только что срезанные и еще не унесен- ные шипастые ветки. Все было так, как если бы неведомый садовник только что вышел и сейчас вернется за этими ветками.
Так много роз он никогда еще в своей жизни не видел. Очаро- ванный, он шел все дальше, иногда отстраняя колючие ветви, пытав- шиеся его задержать. Наконец он остановился перед особенно пышным растением. Все цветы посмотрели на него — и ему в этих взглядах почудилась насмешка с примесью сострадания. Он приблизил лицо вплотную к самому крупному цветку и стал смотреть в его нежную белую глубину. Цветок стал огромным, а его лепестки стали расплы- ваться, растворяться — и превратились в молочно-белый туман.
Он смотрел и ждал… Наконец туман сгустился, и из него изва- ялось женское лицо наподобие тех, которые можно увидеть на ба- рельефах, выполненных в югенд-стиле. Оно было очень красивым, но это была, скорее, не красота, а холодное совершенство. Холодная, едва заметная снисходительная улыбка; таинственная полуулыбка той, для которой нет тайн. Эта чудная полуулыбка заворожила его —
и он забыл, зачем пришел. Он смотрел на нее и молчал… а она то- же молчала.
— Я знаю, что ты не сможешь заговорить первым, — сказала она наконец тихим и ясным голосом. — И я знаю, что ты хочешь сказать, но ты должен это сказать.
Ему очень нужно было проникнуть туда. Это было нелепо и странно, но это было необходимо для того, чтобы жить дальше… вернее, начать новую жизнь. Его жизнь подошла к некоему пределу — и застопорилась, забуксовала. Оборвались связи, отдалились люди, дела выдохлись и заглохли, — так иногда бывает. Цепочка событий позади — предыдущая жизнь — обрывается, и жизнь требуется начи- нать чуть ли не заново. Жизнь иссякает, человек не живет, а су- ществует. Но существование — бессмысленно, и если человек незау- ряден, то он бессмысленного существования может и не выдержать, погибнуть. Необходимо найти новую жизнь, но это непросто. Это редко удается без какого-либо толчка или подсказки.
У него такие кризисы бывали и раньше. Тогда его выручали жен- щины. Романы, разрывы, новые увлечения и давали необходимый тол- чок — вовремя или с небольшим запозданием. Но романы остались в прошлом: он был уже немолод, да ему их и не хотелось теперь.
Почему ему казалось, что именно там, за этим забором он полу- чит толчок или найдет там подсказку? Он этого не знал, но он это чувствовал очень ясно. Он мог чувствовать верно: человек иногда знает что-либо неизвестно откуда. И он решил идти туда. Там он найдет новую жизнь, а если не найдет — значит, ее не будет.
У его соседей была большая, высокая стремянка. Они ее держали в подъезде, и ее можно было взять — ночью ее никто не хватится.
Ночи были ясные, лунные. И он, дождавшись, когда луна поднялась достаточно высоко, взял эту стремянку и пошел к узкому проулку, на который выходила одна из сторон забора. Он был уверен, что по этому проулку ночью никто не пойдет. Он приставил стремянку к забору, залез на нее и спрыгнул на другую сторону.
Он приготовился к любой неожиданности: нападению сторожевых псов, окрику сторожа, вою сирен, включению прожекторов, срабаты- ванию самострела от задетой им проволоки, появлению на балконе хозяина с пистолетом.
Ничего из того, к чему он приготовился, не происходило. И по- этому тишина чувствовалась здесь намного острее; она была здесь волшебной, таинственной. А волшебная, таинственная тишина делала еще волшебней, еще таинственней лунный свет. Нет ничего удиви- тельнее этого света! Он какой-то призрачный, потусторонний; он так странен, что его не с чем сравнить. Под ним все становится другим и едва узнаваемым, — холодным, загадочным, полуреальным… Ничего не происходило… и тогда он успокоился и осмотрелся.
Он увидел дом с мезонином и балконом. Перед домом была большая лужайка и в ее центре — стеклянный параллелепипед; вероятно, оранжерея.
Он чувствовал, что надо идти туда, к этому стеклянному соору- жению. Там он узнает, что дальше делать, то есть как и зачем дальше жить. И он пошел туда, озираясь и стараясь как можно доль- ше не выходить из тени, отбрасываемой домом. Он подошел к оранже- рее — это оказалась именно она — потянул стеклянную дверь, и она отворилась.
Одуряющий аромат навалился на него с порога. Здесь не было ничего, кроме роз. В холодном и неярком свете луны только белые розы были белыми, другие же — почти черными. На листьях и лепест- ках блестели капли воды от поливки, на табуретке рядом с садовыми ножницами лежали как будто только что срезанные и еще не унесен- ные шипастые ветки. Все было так, как если бы неведомый садовник только что вышел и сейчас вернется за этими ветками.
Так много роз он никогда еще в своей жизни не видел. Очаро- ванный, он шел все дальше, иногда отстраняя колючие ветви, пытав- шиеся его задержать. Наконец он остановился перед особенно пышным растением. Все цветы посмотрели на него — и ему в этих взглядах почудилась насмешка с примесью сострадания. Он приблизил лицо вплотную к самому крупному цветку и стал смотреть в его нежную белую глубину. Цветок стал огромным, а его лепестки стали расплы- ваться, растворяться — и превратились в молочно-белый туман.
Он смотрел и ждал… Наконец туман сгустился, и из него изва- ялось женское лицо наподобие тех, которые можно увидеть на ба- рельефах, выполненных в югенд-стиле. Оно было очень красивым, но это была, скорее, не красота, а холодное совершенство. Холодная, едва заметная снисходительная улыбка; таинственная полуулыбка той, для которой нет тайн. Эта чудная полуулыбка заворожила его —
и он забыл, зачем пришел. Он смотрел на нее и молчал… а она то- же молчала.
— Я знаю, что ты не сможешь заговорить первым, — сказала она наконец тихим и ясным голосом. — И я знаю, что ты хочешь сказать, но ты должен это сказать.
Страница 1 из 2
