Шаман

Деревня оказалась больше, чем я предполагал, но нужный дом мне показали сразу. Он был небольшим, но вовсе не выглядел покосившейся избушкой, как я опасался. Стены, окрашенные зелёной краской, и малиновая черепичная крыша. До забора у хозяйки, очевидно, ещё руки не дошли. Потемневший замшелый штакетник выглядел ветхим. Я толкнул покосившуюся калитку и вошёл во двор.

Конуру я не заметил, она стояла у самого забора и была прикрыта кустами. Поэтому звон цепи и басовитый лай, раздавшиеся за спиной, были неожиданными. Глухо клацнула натянувшаяся цепь. Я шарахнулся в сторону, замер, парализованный ужасом, не отводя взгляда от громадного пса, который продолжал рваться ко мне и лаять. Он был страшен. Больше всего этот зверь был похож на кавказскую овчарку, только морда была другой, шире и массивней. Чёрная шерсть и горящие яростью жёлтые глаза делали его ещё страшнее.

Стукнула дверь, и женский голос за моей спиной властно скомандовал:

— Тихо, Шаман, тихо! Уймись.

Хозяйка, полная пожилая женщина, подошла ко мне и смерила изучающим взглядом.

— Денис?

Дыхания не хватало, дрожащие губы не слушались. Я смог только молча кивнуть.

— А меня бабой Дуней зови, — приветливо сказала она, — Собак, что ль, боишься?

Шаман уже не лаял. Он стоял, сморщив и приподняв верхнюю губу, зубы на фоне иссиня чёрной шерсти казались белоснежными, а тихое рычание, почти на грани инфразвука, леденило кровь и было ещё страшнее, чем лай.

— Уймись, сказала! — прикрикнула баба Дуня, — Это Денис, он свой.

Пёс сразу потерял ко мне интерес. Он равнодушно посмотрел куда-то в сторону, повернулся, отошёл и лёг, привалившись лохматым боком к стенке конуры. Баба Дуня направилась в дом, и я поплёлся за ней на ослабевших непослушных ногах.

Только на маленькой уютной кухоньке дар речи вернулся ко мне.

— Боюсь, — признался я, — Мама говорит, что меня собака укусила, когда совсем маленьким был, но я не помню. Просто боюсь.

Баба Дуня удивлённо качнула головой и спросила:

— Со здоровьем-то что?

Я смутился. Бабушка, отправляя меня к своей бывшей однокласснице, не сказала, что поделилась с ней моими проблемами. Но под сочувственным взглядом хозяйки сознался:

— Плохо со здоровьем. Простуды одна за другой, бронхиты. Этой зимой два воспаления лёгких было. Мне врач сказала, что неплохо бы летом на природу, на козье молочко.

— Этого у нас хватает, — кивнула хозяйка, — Я двух коз держу. Ты дома, главное, не рассиживай, раз такое дело. То-то я смотрю худой, да бледный. Гуляй больше. У нас тут места хорошие, ягод полно. Вон сейчас черника с голубикой идут. Оно и для глаз полезно. Очки давно носишь?

— Недавно, — сознался я, чувствуя, как жар заливает щеки.

— Вот и ходи по чернику, — доброжелательно сказала она, — Только один в лес не суйся, у нас заблудиться легко. Да сейчас все по ягоды ходят. Найдёшь компанию.

Она показала мне комнату. Я разложил свои немногочисленные вещи и вышел на крыльцо. Сегодня идти никуда не хотелось. Шаман встал, подошёл ко мне так близко, как только позволяла цепь, и снова лёг, не сводя с меня настороженного взгляда горящих глаз. Мне было неуютно от этого взгляда.

— Ну, что уставился?

Пёс глухо зарычал. От этого низкого звука у меня даже в животе похолодело. Я отвёл глаза в сторону, окинув взглядом недлинную тяжёлую цепь, крупный блок, еле заметно раскачивающийся на толстой проволоке, натянутой между деревом и домом, небольшую конуру. Внезапно меня охватила жалость.

— Тесновато тебе здесь, — сказал я, — поразмяться негде. С цепи, наверное, не спускают? Хотя, ты уж извини, мне так спокойнее: уж очень ты страшный.

Шаман отвернулся от меня, положил тяжёлую голову на лапы и скорбно вздохнул совершенно по-человечески. Я знал, конечно, что он меня не может понимать, и говорил с ним скорее потому, что звук собственного голоса действовал на меня успокаивающе, но сейчас почти готов был поверить, что пёс понял каждое слово.

— Я бы на цепи тоже обозлился, — сказал я, чувствуя себя совсем глупо: придумал тоже — с собакой разговаривать.

Он на меня, конечно, и внимания не обратил. Только чуть дрогнуло чёрное ухо с раздвоенным кончиком: верно, порвали в какой-то драке.

По улице шла группа с корзинами, вёдрами — явно из леса. Я привстал и посмотрел. Сколько ягод! Мне стало неловко: я и за два дня столько не наберу. Надо сначала пару раз одному сходить, приноровиться, чтобы не стать посмешищем для местных.

На следующий день я так и сделал. Взял небольшое ведёрко — и пошёл. Бабе Дуня сунула мне пакет с едой. Я подумал, как неловко выйдет, если не смогу набрать ягод и сказал:

— Я, наверное, домой отвезу.

— Ладно, — покладисто согласилась баба Дуня, — На ночь-то вернёшься?

— Не знаю ещё, — ответил я, чувствуя неловкость.