Новогодняя елка растворилась в сумерках комнаты. Лишь призрачные силуэты шаров поблескивали в оконном стекле. И в том же стекле, как в черной полынье, тонула непривычно большая луна. Чуть ниже сиял огнями город, и алая петля дороги уводила в пустоту.
Добавить в моё избранное
10 мин, 22 сек 8522
Дорожка света, вливаясь в оконное стекло, прочертила на полу широкую полосу, разделила молочно-белым узоры паласа, облила изгибы кресла, добралась до лакового бока пианино и взмывая вверх, плеснула белым по клавишам.
Словно кости, иссушенные пустыней, отполированные ветрами, они засияли мягко и чуть торжественно, рождая ощущение безвременья и чьего-то незримого присутствия. Они притягивали взгляд, останавливали дыхание и заставляли говорить полушепотом, словно совсем рядом беззвучно распахнул крылья ангел.
У окна застыли двое. Один — высокий, суховатый, с коротким ежиком седых волос. Другой — пониже, худой настолько, что пиджак казался ему велик, словно снятый с чужого плеча.
Лиц было не разобрать — они сливались в два блеклых пятна.
Высокий очнулся первым.
— Где у вас выключатель? — и безуспешно пошарил рукой по стене.
— Минутку, я зажгу елку.
Вспыхнула серебряная гирлянда. Огоньки метнулись вверх, огибая хвою и стремительно нырнули к самому стволу, образовав на полу слабо светящуюся лужицу. Но света в комнате почти не прибавилось.
— Мда, — откомментировал высокий, — красиво, да толку мало. Так что вы все-таки хотели мне показать?
— Не показать, — улыбнулся его собеседник, — а рассказать. Новогоднюю сказку.
— Помилуйте, Николай Сергеич! — рассмеялся высокий.
— Мы ж взрослые люди. Какие сказки?
— Ну, праздник как никак, Новый год скоро, — ласково продолжал Николай Сергеевич.
— Не просто рубеж. Дорожка в детство, если хотите. Мечты, подарки… ожидание чуда, волшебство, когда все возможно. Мы все немного наивны в такую ночь. Да и Рождество через несколько дней.
Илья Петрович махнул рукой.
— Не верю я в Рождество. Атеист.
— А я, извините, в атеистов не верю.
— возразил Николай Сергеевич.
— Не может человек поклоняться хаосу, сами подумайте. Божественный порядок понятен и прост. Собирай сокровище на небесах — учись мудрости, любви, милосердию. Лишь то, что накопишь за жизнь — оно и будет с тобой. В чем смысл, если есть только хаос? Зачем оно, если завтра — лишь полное ничто? Все псу под хвост? Мне сложно в такое верить.
Высокий рассмеялся.
— Ай ладно, давайте вашу сказку!
— Что ж… Один маленький мальчик, пусть будет Ник, очень ждал подарка на Новый год.
— Ник? Дело было не в России?
— В России. Просто мама его любила все иностранное. «Коля» казалось ей слишком просто, она и дочку Барбарой назвала, на европейский манер, не Варей.
— Варя — красивое имя, — заметил Илья Петрович, пытаясь отыскать в потемках стул. Смирившись с тем, что слушать придется долго, он сел.
Его собеседник остался стоять у пианино и задумчиво перебирал лежащие на нем безделушки.
— Она и духи покупала только французские… романы читала переводные, а инструмент дочке выписала из Германии. Да и кота привезли из-за границы, рыжего такого красавца-мейн-куна… — А ведь нет лучше нашей сибирской кошки!
— Пожалуй… Да Бог с ними, с мурлыками. Слушайте дальше.
Его рассказ стал неспешен и задумчив. Временами Николай Сергеевич застывал на полуслове, будто что-то припоминая. Он говорил то быстрее, то медленнее, иногда совсем тихо, а порой громко и четко, но отстраненно, словно читал вслух газетную статью.
— Семья была зажиточная. Дом — полная чаша. Наверно единственное, чего в нем не хватало — это любви. Отец пропадал на работе сутками, а мать кружилась вокруг дочери — своей единственной звезды и надежды. Она то занималась обожаемой Барбарой — то есть Варей — то зарывалась в домашние дела с головой. В такие минуты к ней было не достучаться. Мальчик рос словно на отшибе, и уж если ему перепадали какие крохи внимания, почитал за невероятное счастье. Правда и в это счастье верить со временем перестал… Сестра иногда снисходила до игры с ним, но увы, ее главной забавой было рассказывать сказки. Вот только какие это были сказки! Она шептала ему на ухо, широко раскрыв глаза, о чудищах, поедающих маленьких детей. Расписывала в самых зловещих красках логова драконов. А когда Ника начинало трясти от ужаса, и он прикрывал ладошкой рот, завороженный очередной историей, Барбара резко отстранялась и заливалась смехом. Казалось, ей доставляло огромное удовольствие видеть, как малыш, плача, начинал тереть кулачками глаза. Она подтрунивала над его испугом, дразнила «сопливым братцем». Тыкала в него пальцем и, рассмеявшись, уходила.
Ник уже не знал в такие минуты, отчего он плачет. То ли от страха, а то ли от обиды на сестру. Вечно зазнаистую, самую умную и самую взрослую, как ему думалось. Нику делалось стыдно, так стыдно, что он еще не вырос. Что никогда-никогда ему до нее не дотянуться. А значит и мама любить его не станет точно.
Мальчик убегал в свою комнату, захлопывал дверь и забирался с ногами на диванчик.
Словно кости, иссушенные пустыней, отполированные ветрами, они засияли мягко и чуть торжественно, рождая ощущение безвременья и чьего-то незримого присутствия. Они притягивали взгляд, останавливали дыхание и заставляли говорить полушепотом, словно совсем рядом беззвучно распахнул крылья ангел.
У окна застыли двое. Один — высокий, суховатый, с коротким ежиком седых волос. Другой — пониже, худой настолько, что пиджак казался ему велик, словно снятый с чужого плеча.
Лиц было не разобрать — они сливались в два блеклых пятна.
Высокий очнулся первым.
— Где у вас выключатель? — и безуспешно пошарил рукой по стене.
— Минутку, я зажгу елку.
Вспыхнула серебряная гирлянда. Огоньки метнулись вверх, огибая хвою и стремительно нырнули к самому стволу, образовав на полу слабо светящуюся лужицу. Но света в комнате почти не прибавилось.
— Мда, — откомментировал высокий, — красиво, да толку мало. Так что вы все-таки хотели мне показать?
— Не показать, — улыбнулся его собеседник, — а рассказать. Новогоднюю сказку.
— Помилуйте, Николай Сергеич! — рассмеялся высокий.
— Мы ж взрослые люди. Какие сказки?
— Ну, праздник как никак, Новый год скоро, — ласково продолжал Николай Сергеевич.
— Не просто рубеж. Дорожка в детство, если хотите. Мечты, подарки… ожидание чуда, волшебство, когда все возможно. Мы все немного наивны в такую ночь. Да и Рождество через несколько дней.
Илья Петрович махнул рукой.
— Не верю я в Рождество. Атеист.
— А я, извините, в атеистов не верю.
— возразил Николай Сергеевич.
— Не может человек поклоняться хаосу, сами подумайте. Божественный порядок понятен и прост. Собирай сокровище на небесах — учись мудрости, любви, милосердию. Лишь то, что накопишь за жизнь — оно и будет с тобой. В чем смысл, если есть только хаос? Зачем оно, если завтра — лишь полное ничто? Все псу под хвост? Мне сложно в такое верить.
Высокий рассмеялся.
— Ай ладно, давайте вашу сказку!
— Что ж… Один маленький мальчик, пусть будет Ник, очень ждал подарка на Новый год.
— Ник? Дело было не в России?
— В России. Просто мама его любила все иностранное. «Коля» казалось ей слишком просто, она и дочку Барбарой назвала, на европейский манер, не Варей.
— Варя — красивое имя, — заметил Илья Петрович, пытаясь отыскать в потемках стул. Смирившись с тем, что слушать придется долго, он сел.
Его собеседник остался стоять у пианино и задумчиво перебирал лежащие на нем безделушки.
— Она и духи покупала только французские… романы читала переводные, а инструмент дочке выписала из Германии. Да и кота привезли из-за границы, рыжего такого красавца-мейн-куна… — А ведь нет лучше нашей сибирской кошки!
— Пожалуй… Да Бог с ними, с мурлыками. Слушайте дальше.
Его рассказ стал неспешен и задумчив. Временами Николай Сергеевич застывал на полуслове, будто что-то припоминая. Он говорил то быстрее, то медленнее, иногда совсем тихо, а порой громко и четко, но отстраненно, словно читал вслух газетную статью.
— Семья была зажиточная. Дом — полная чаша. Наверно единственное, чего в нем не хватало — это любви. Отец пропадал на работе сутками, а мать кружилась вокруг дочери — своей единственной звезды и надежды. Она то занималась обожаемой Барбарой — то есть Варей — то зарывалась в домашние дела с головой. В такие минуты к ней было не достучаться. Мальчик рос словно на отшибе, и уж если ему перепадали какие крохи внимания, почитал за невероятное счастье. Правда и в это счастье верить со временем перестал… Сестра иногда снисходила до игры с ним, но увы, ее главной забавой было рассказывать сказки. Вот только какие это были сказки! Она шептала ему на ухо, широко раскрыв глаза, о чудищах, поедающих маленьких детей. Расписывала в самых зловещих красках логова драконов. А когда Ника начинало трясти от ужаса, и он прикрывал ладошкой рот, завороженный очередной историей, Барбара резко отстранялась и заливалась смехом. Казалось, ей доставляло огромное удовольствие видеть, как малыш, плача, начинал тереть кулачками глаза. Она подтрунивала над его испугом, дразнила «сопливым братцем». Тыкала в него пальцем и, рассмеявшись, уходила.
Ник уже не знал в такие минуты, отчего он плачет. То ли от страха, а то ли от обиды на сестру. Вечно зазнаистую, самую умную и самую взрослую, как ему думалось. Нику делалось стыдно, так стыдно, что он еще не вырос. Что никогда-никогда ему до нее не дотянуться. А значит и мама любить его не станет точно.
Мальчик убегал в свою комнату, захлопывал дверь и забирался с ногами на диванчик.
Страница 1 из 3
