Новогодняя елка растворилась в сумерках комнаты. Лишь призрачные силуэты шаров поблескивали в оконном стекле. И в том же стекле, как в черной полынье, тонула непривычно большая луна. Чуть ниже сиял огнями город, и алая петля дороги уводила в пустоту.
Добавить в моё избранное
10 мин, 22 сек 8524
И сердце его бешено застучало где-то у самого горла.
Ночной дом казался призрачным, нежилым. Во мраке и холоде тянулись из-под дверей ледяные лунные полосы. Казалось, они вот-вот шевельнутся и схватят мальчика за ноги. Он двигался по шажочку, спиной прижимаясь к стене. Мерещилось, как оживает тьма и в ней мелькают незримые когтистые лапы, кусочек хвоста, темный блеск чешуи. Ник замер, чтобы перевести дыхание и вдруг, непонятно откуда уловил тихий, хрустальный звон. Он прислушался — музыка, прозрачная, едва различимая, лилась из гостиной. Мальчик потряс головой и прислушался снова.
Он помнил, как ветер звенит в проводах, как цокают по карнизу воробьиные лапки — все звуки природы он знал наизусть, но музыка эта была ни на что не похожа. Она завораживала своей призрачной мелодией, звала и звала его вперед, только не было в ней ничего человеческого. Как будто стеклянные молоточки едва касались стеклянных струн, так она была прекрасна. Ник шел и шел за ней, как за тонкой переливчатой нитью и остановился на пороге гостиной.
Все вещи остались на своих местах, но каждую мелочь усыпало серебром. Сверкала ледяная елка, разбрасывая вокруг крохотные осколки. Светилось причудливыми морозными узорами окно, мерцала стена напротив — всеми оттенками. Но ярче всего сияло пианино. Мальчик широко раскрыл глаза: белоснежные клавиши проседали одна за другой, словно невидимый виртуоз скользил по ним пальцами. Ник щурился, пытаясь разглядеть хоть что-то, напоминающее человека, — рукав, складку одежды, блеснувшую пуговицу. Но стул перед звучащим инструментом был пуст. До боли жутким казалось это, но музыка, царящая здесь и словно уносящая в недостижимую высь, была чудесна. Ни единой фальшивой ноты.
Совсем не так звучали режущие ухо гаммы Барбары, когда сестра, переругиваясь с матерью, болтала ногами, шуршала нотной тетрадью и молотила по клавишам наугад.
Эта музыка была безупречна.
Очарованный, сбитый с толку, Ник забрался на стул и приподнял дрожащими ручонками крышку. Он помедлил долю секунды — шевельнулось что-то внутри, будто предостерегая. Быть может, мальчик вспомнил сказки сестры про таящихся в глубине инструмента монстров, а может почуял что-то неладное. Руки его дрогнули — тяжелой оказалась полированная крышка. Но музыка взвилась чем-то невыразимо волшебным — еще громче, еще красочней, и одурманила. Мальчик сам не понимал, как потянулся рукой внутрь инструмента, пытаясь отыскать заветный ящичек. Ведь больше не о чем было просить Деда Мороза — его желание исполнилось. Он видел чудо.
Но Ник продолжал искать. Когда он запустил руку еще глубже и наклонился над открытым инструментом, руку словно обволокло чем-то невидимым, обхватило и мягко потянуло вниз.
Он видел совсем маленьким, как тонет муха, увязая в липком нектаре росянки. Обычное комнатное растение с ворсистыми листочками, такое безобидное на вид. Опутало несчастную сладкими паутинками, и пленница даже не дернулась, когда ее затянуло внутрь листа. Липкая сладость не причиняла боли, насыщала и убаюкивала. Затягивала в смертельный сон. В какой-то степени мухе, пожалуй, повезло… Она уснула счастливой.
Вот на что это было похоже. Пианино проглотило его, как росянка муху. Пропал мальчик.
— Уф, ну и ну, — протянул Сергей Петрович.
— Мрачноватая сказка, не находите? Взрослым, пожалуй, не интересно, а дети напугаются.
Николай Петрович пожал плечами.
— Тогда, если хотите, иначе.
Увидел ночью маленький Ник, как в пустой гостиной играет пианино. И так очаровался, что не принадлежал больше ни самому себе, ни близким, ни друзьям. Он сделал музыку своим призванием. Гнесинка… Престижные конкурсы… Концертные залы Европы… Одиночество и слава. Но иногда я думаю, а стоило ли оно того?
Отказаться от простого и человеческого ради сна о музыке.
Они помолчали.
— Тот самый инструмент? — спросил Сергей Петрович, похлопывая по лакированной крышке.
— Он самый.
— А все-таки, что ни говорите, не может оно играть само по себе.
— Почему же? — улыбнулся Николай Сергеевич.
— Это музыкальный автомат.
— В самом деле? А можно включить?
— Конечно, — засмеялся рассказчик и утопил сбоку неприметную кнопку.
Из-под крышки полыхнуло тускло красным. И в самой глубине инструмента шевельнулся, расправляя кольца, давний монстр. Древний, как сама Вселенная. Он медленно потянул кверху голову и замер, прислушиваясь к человеческим голосам.
Ночной дом казался призрачным, нежилым. Во мраке и холоде тянулись из-под дверей ледяные лунные полосы. Казалось, они вот-вот шевельнутся и схватят мальчика за ноги. Он двигался по шажочку, спиной прижимаясь к стене. Мерещилось, как оживает тьма и в ней мелькают незримые когтистые лапы, кусочек хвоста, темный блеск чешуи. Ник замер, чтобы перевести дыхание и вдруг, непонятно откуда уловил тихий, хрустальный звон. Он прислушался — музыка, прозрачная, едва различимая, лилась из гостиной. Мальчик потряс головой и прислушался снова.
Он помнил, как ветер звенит в проводах, как цокают по карнизу воробьиные лапки — все звуки природы он знал наизусть, но музыка эта была ни на что не похожа. Она завораживала своей призрачной мелодией, звала и звала его вперед, только не было в ней ничего человеческого. Как будто стеклянные молоточки едва касались стеклянных струн, так она была прекрасна. Ник шел и шел за ней, как за тонкой переливчатой нитью и остановился на пороге гостиной.
Все вещи остались на своих местах, но каждую мелочь усыпало серебром. Сверкала ледяная елка, разбрасывая вокруг крохотные осколки. Светилось причудливыми морозными узорами окно, мерцала стена напротив — всеми оттенками. Но ярче всего сияло пианино. Мальчик широко раскрыл глаза: белоснежные клавиши проседали одна за другой, словно невидимый виртуоз скользил по ним пальцами. Ник щурился, пытаясь разглядеть хоть что-то, напоминающее человека, — рукав, складку одежды, блеснувшую пуговицу. Но стул перед звучащим инструментом был пуст. До боли жутким казалось это, но музыка, царящая здесь и словно уносящая в недостижимую высь, была чудесна. Ни единой фальшивой ноты.
Совсем не так звучали режущие ухо гаммы Барбары, когда сестра, переругиваясь с матерью, болтала ногами, шуршала нотной тетрадью и молотила по клавишам наугад.
Эта музыка была безупречна.
Очарованный, сбитый с толку, Ник забрался на стул и приподнял дрожащими ручонками крышку. Он помедлил долю секунды — шевельнулось что-то внутри, будто предостерегая. Быть может, мальчик вспомнил сказки сестры про таящихся в глубине инструмента монстров, а может почуял что-то неладное. Руки его дрогнули — тяжелой оказалась полированная крышка. Но музыка взвилась чем-то невыразимо волшебным — еще громче, еще красочней, и одурманила. Мальчик сам не понимал, как потянулся рукой внутрь инструмента, пытаясь отыскать заветный ящичек. Ведь больше не о чем было просить Деда Мороза — его желание исполнилось. Он видел чудо.
Но Ник продолжал искать. Когда он запустил руку еще глубже и наклонился над открытым инструментом, руку словно обволокло чем-то невидимым, обхватило и мягко потянуло вниз.
Он видел совсем маленьким, как тонет муха, увязая в липком нектаре росянки. Обычное комнатное растение с ворсистыми листочками, такое безобидное на вид. Опутало несчастную сладкими паутинками, и пленница даже не дернулась, когда ее затянуло внутрь листа. Липкая сладость не причиняла боли, насыщала и убаюкивала. Затягивала в смертельный сон. В какой-то степени мухе, пожалуй, повезло… Она уснула счастливой.
Вот на что это было похоже. Пианино проглотило его, как росянка муху. Пропал мальчик.
— Уф, ну и ну, — протянул Сергей Петрович.
— Мрачноватая сказка, не находите? Взрослым, пожалуй, не интересно, а дети напугаются.
Николай Петрович пожал плечами.
— Тогда, если хотите, иначе.
Увидел ночью маленький Ник, как в пустой гостиной играет пианино. И так очаровался, что не принадлежал больше ни самому себе, ни близким, ни друзьям. Он сделал музыку своим призванием. Гнесинка… Престижные конкурсы… Концертные залы Европы… Одиночество и слава. Но иногда я думаю, а стоило ли оно того?
Отказаться от простого и человеческого ради сна о музыке.
Они помолчали.
— Тот самый инструмент? — спросил Сергей Петрович, похлопывая по лакированной крышке.
— Он самый.
— А все-таки, что ни говорите, не может оно играть само по себе.
— Почему же? — улыбнулся Николай Сергеевич.
— Это музыкальный автомат.
— В самом деле? А можно включить?
— Конечно, — засмеялся рассказчик и утопил сбоку неприметную кнопку.
Из-под крышки полыхнуло тускло красным. И в самой глубине инструмента шевельнулся, расправляя кольца, давний монстр. Древний, как сама Вселенная. Он медленно потянул кверху голову и замер, прислушиваясь к человеческим голосам.
Страница 3 из 3
