Кисть предательски замерла в паре дюймов от холста. На кончике, неуверенно дрожа, повисла крошечная капелька-искусительница. А он так и не решался сделать первый мазок…
Добавить в моё избранное
7 мин, 51 сек 7226
Бледный лоб покрылся испариной. Во рту пересохло, как в пустыне.
Перед ним была Она. Прекраснейшая из всех прекрасных. Ангел во плоти. Разве что без крыльев, прячущихся за точеными плечами. Хотя нет, даже не ангел — более величественная и недосягаемая. Богиня. Венера!
Бесконечно желанная и манящая. Невинная, будто дитя, в бесстыжей наготе, лишь едва прикрытой воздушным лоскутом шелка, что, как бы невзначай, скользит по ее бедру.
Тонок стан, идеальна высокая грудь. Изумрудные льдинки глаз горят… Или это лишь блики от горящих свечей? Непослушный ореол рыжих волос обрамляет лицо, на котором играет улыбка… Улыбка… Уголки губ прихотливо приподняты. Улыбка, которая сводит с ума… — Шарль, что-то не так? — будто арфа сладкоголосая томно вздохнула.
— Все в порядке, — несутся следом, как бы со стороны, собственные слова. Словно карканье ворона перебившее трель соловья.
В дрожащем, как огонь в камине, воздухе скользнуло что-то неуловимое. Легкий эфир где-то на границе восприятия. Будто нежное касание игривой возлюбленной, манящей на ложе страсти. Тончайший аромат, рождающий смятение и вожделение одновременно. Запах… запах женщины.
Дрогнула рука, и капля, сорвавшись в короткий полет, устремилась на пол. Едва заметное касание кисти — крошечная точка, еле заметное пятнышко, изъян на девственной белизне полотна. Ничтожная крупица, о важности которой не знает никто. Никто, кроме автора. Первый мазок — незаменим, без него на свет не появилось бы ни единой картины. Настоящему художнику он сразу говорит, что выйдет из-под его пера — бездарная поделка или шедевр. Сделаешь его, и кто-то невидимый в душе или издевательски захохочет, или же, напротив, восторженно зааплодирует. После чего, выплевывая вязь проклятий или шепча ободряющие слова, приоткроет завесу грядущего.
И сейчас Шарль увидел будущее… и он улыбнулся.
Кисть безумным мотыльком запорхала над холстом… Особняк госпожи Ле Шателье горел от свечей. Звенели бокалы, шампанское лилось рекой. Пестрота масок. Калейдоскоп тел.
Маски… в чьих прорезях, отражается душа. Взгляд, где таится или обжигающая страсть, или предательская холодность, обожание или презрение, стороннее безразличие или нахальная заинтересованность. И больше не стоит ловить никаких других эмоций, кроме рвущихся через бархат. Ведь улыбаться собеседнику можно и от души ненавидя.
Бергиньон за проведенное на балу время успел поймать немало, брошенных на него взглядов — он единственный на балу был без маски. И напряжение вечера давило на него.
Лавируя между мадам и месье из высшего общества, Шарль умудрился-таки пробраться к столику с напитками, надеясь, что алкоголь заглушит нахлынувшее волнение.
— Божественно! Бесподобно! — между тем, то и дело начали раздаваться возгласы в большом зале. Шарль с бокалом в руке скромно покраснел у столика с пуншем.
— Фиона, душенька, кто же автор сего шедевра? — донесся чей-то голос.
— О, он гений! — раздался ответ.
Спустя мгновение госпожа Ле Шателье в окружении целого сонма светских львиц вошла в гостиную. Ее нельзя было не узнать. Даже маска не могла скрыть ее инкогнито. Огненно-рыжие локоны нитями и завитками пламени стекали по точеным плечам и гасли у талии. На словно вытесанном из белого мрамора лице играла обворожительная улыбка.
Она не шла. Нет. Она плыла, скользила, летела, едва касаясь элегантными туфлями мозаики пола.
— Шарль, милый Шарль, идите же сюда! — позвала она его.
И душа готова рвануться из груди… Кто он? Всего лишь бедный художником. А она?
Но не послышалось ли ему? Может, это всего лишь еще один нежный аккорд вплелся в мелодию бала? Хотя голос Фионы нельзя спутать ни с чем. Тогда, быть может, он попросту бредит?
Кулаки судорожно сжались. До боли.
Боль? Значит все наяву! В груди потеплело.
Ради этих бархатистых ноток в ее голосе, ради того, чтобы еще хоть раз услышать 'милый Шарль', он готов нарисовать еще миллион картин. И каждая из них воспевала бы ту, что изображена на единственном и неповторимом полотне, что ныне украшает стену в одном из залов.
— Шарль! Ну, идите же сюда! Не стойте столбом!
Ноги, будто свинцом налитые, сделали робкий шаг навстречу. Сердце скупо отсчитало десять долгих ударов, прежде чем он оказался рядом с Фионой и остальными представительницами светского бомонда.
Одна из дам в окружении Фионы, при виде художника, что-то шепнула той на ухо. Женщина вспыхнула как уголек на ветру, скромно потупив глаза. Едва слышно прошептав в ответ:
— Что вы, что вы… — Ой, чувствую, лукавите вы, голубушка, — задавшая, по-видимому, довольно нескромный вопрос Фионе дама хихикнула, — я бы на вашем месте точно не сдержалась. Такой красавчик, — томно протянула она. После чего скромно прикрыла носик надушенным батистовым платочком.
Перед ним была Она. Прекраснейшая из всех прекрасных. Ангел во плоти. Разве что без крыльев, прячущихся за точеными плечами. Хотя нет, даже не ангел — более величественная и недосягаемая. Богиня. Венера!
Бесконечно желанная и манящая. Невинная, будто дитя, в бесстыжей наготе, лишь едва прикрытой воздушным лоскутом шелка, что, как бы невзначай, скользит по ее бедру.
Тонок стан, идеальна высокая грудь. Изумрудные льдинки глаз горят… Или это лишь блики от горящих свечей? Непослушный ореол рыжих волос обрамляет лицо, на котором играет улыбка… Улыбка… Уголки губ прихотливо приподняты. Улыбка, которая сводит с ума… — Шарль, что-то не так? — будто арфа сладкоголосая томно вздохнула.
— Все в порядке, — несутся следом, как бы со стороны, собственные слова. Словно карканье ворона перебившее трель соловья.
В дрожащем, как огонь в камине, воздухе скользнуло что-то неуловимое. Легкий эфир где-то на границе восприятия. Будто нежное касание игривой возлюбленной, манящей на ложе страсти. Тончайший аромат, рождающий смятение и вожделение одновременно. Запах… запах женщины.
Дрогнула рука, и капля, сорвавшись в короткий полет, устремилась на пол. Едва заметное касание кисти — крошечная точка, еле заметное пятнышко, изъян на девственной белизне полотна. Ничтожная крупица, о важности которой не знает никто. Никто, кроме автора. Первый мазок — незаменим, без него на свет не появилось бы ни единой картины. Настоящему художнику он сразу говорит, что выйдет из-под его пера — бездарная поделка или шедевр. Сделаешь его, и кто-то невидимый в душе или издевательски захохочет, или же, напротив, восторженно зааплодирует. После чего, выплевывая вязь проклятий или шепча ободряющие слова, приоткроет завесу грядущего.
И сейчас Шарль увидел будущее… и он улыбнулся.
Кисть безумным мотыльком запорхала над холстом… Особняк госпожи Ле Шателье горел от свечей. Звенели бокалы, шампанское лилось рекой. Пестрота масок. Калейдоскоп тел.
Маски… в чьих прорезях, отражается душа. Взгляд, где таится или обжигающая страсть, или предательская холодность, обожание или презрение, стороннее безразличие или нахальная заинтересованность. И больше не стоит ловить никаких других эмоций, кроме рвущихся через бархат. Ведь улыбаться собеседнику можно и от души ненавидя.
Бергиньон за проведенное на балу время успел поймать немало, брошенных на него взглядов — он единственный на балу был без маски. И напряжение вечера давило на него.
Лавируя между мадам и месье из высшего общества, Шарль умудрился-таки пробраться к столику с напитками, надеясь, что алкоголь заглушит нахлынувшее волнение.
— Божественно! Бесподобно! — между тем, то и дело начали раздаваться возгласы в большом зале. Шарль с бокалом в руке скромно покраснел у столика с пуншем.
— Фиона, душенька, кто же автор сего шедевра? — донесся чей-то голос.
— О, он гений! — раздался ответ.
Спустя мгновение госпожа Ле Шателье в окружении целого сонма светских львиц вошла в гостиную. Ее нельзя было не узнать. Даже маска не могла скрыть ее инкогнито. Огненно-рыжие локоны нитями и завитками пламени стекали по точеным плечам и гасли у талии. На словно вытесанном из белого мрамора лице играла обворожительная улыбка.
Она не шла. Нет. Она плыла, скользила, летела, едва касаясь элегантными туфлями мозаики пола.
— Шарль, милый Шарль, идите же сюда! — позвала она его.
И душа готова рвануться из груди… Кто он? Всего лишь бедный художником. А она?
Но не послышалось ли ему? Может, это всего лишь еще один нежный аккорд вплелся в мелодию бала? Хотя голос Фионы нельзя спутать ни с чем. Тогда, быть может, он попросту бредит?
Кулаки судорожно сжались. До боли.
Боль? Значит все наяву! В груди потеплело.
Ради этих бархатистых ноток в ее голосе, ради того, чтобы еще хоть раз услышать 'милый Шарль', он готов нарисовать еще миллион картин. И каждая из них воспевала бы ту, что изображена на единственном и неповторимом полотне, что ныне украшает стену в одном из залов.
— Шарль! Ну, идите же сюда! Не стойте столбом!
Ноги, будто свинцом налитые, сделали робкий шаг навстречу. Сердце скупо отсчитало десять долгих ударов, прежде чем он оказался рядом с Фионой и остальными представительницами светского бомонда.
Одна из дам в окружении Фионы, при виде художника, что-то шепнула той на ухо. Женщина вспыхнула как уголек на ветру, скромно потупив глаза. Едва слышно прошептав в ответ:
— Что вы, что вы… — Ой, чувствую, лукавите вы, голубушка, — задавшая, по-видимому, довольно нескромный вопрос Фионе дама хихикнула, — я бы на вашем месте точно не сдержалась. Такой красавчик, — томно протянула она. После чего скромно прикрыла носик надушенным батистовым платочком.
Страница 1 из 3
