Кисть предательски замерла в паре дюймов от холста. На кончике, неуверенно дрожа, повисла крошечная капелька-искусительница. А он так и не решался сделать первый мазок…
Добавить в моё избранное
7 мин, 51 сек 7227
— Знакомьтесь, дамы, — Фиона подала художнику руку, и он не преминул поцеловать кончики ее пальцев, — Шарль Бергиньон, тот замечательный и, не побоюсь этих слова, гениальный автор, чьей работой вы восторгались.
После такой рекомендации, Бергиньону оставалось только почтительно склонить голову.
Остаток вечера превратился в безумный калейдоскоп… Кто-то жал ему руку, что-то говорил, поздравлял… А затем… Музыка, шуршание вечерних платьев и пьянящий аромат парфюма и Фионы. Танец. Блики свечей на вечерних платьях и безразличных масках. Кажущиеся игрушечными отражения пар в зеркалах. Причудливо смеются и кривляются тени… Образы в отражениях. Зеркала, способные вместить в себя весь мир, если будет возможность. Весь мир… А быть может весь мир это только отражение чего-то большего, изначального… Что если мы — лишь блики, отбрасываемые зеркалами?
Страсть. Движение. Дрожь от прикосновений тела прелестницы. В танце она лишь пару раз коснулась его, на мгновение прижалась к груди, одарила жгучим взглядом и исчезла, оставив Шарля наедине с грезами.
Внезапно все смолкло. Вспышка молнии выхватила запечатлела редкий кадр — застывшие фигуры танцующих. Будто восковые фигуры из музея мадам Тюссо.
Близкий раскат грома заставил оконные витражи мелко дрожать. Через распахнутые балконы ворвался прохладный ветерок, принесший запах грозы и цветущих каштанов.
Для гостей это был весьма удобный повод, чтобы отблагодарить госпожу Ле Шателье за радушие и откланяться. Бергиньон в числе прочих направился к парадной.
— Куда же вы, Шарль? — в чарующем голосе слышался легкий укор. Так пеняют проказливому мальчишке, пойманному на очередной шалости, — Прошу, задержитесь ненадолго… … Она отпустила слуг. И они остались одни. Порывы ветра, врывавшиеся через распахнутые балконы, загасили свечи в вестибюле, погрузив его в полумрак. Аромат цветущих каштанов и грозы пьянил сильнее любого вина… — Какой вы, оказывается, негодник, — промурлыкала Фиона, подойдя к Бергиньону и положив ладонь ему на грудь.
Сердца Шарля гулко отозвалось на ее прикосновение, а сам он, казалось, тут же забыл, что надо дышать.
— Я не хотел… не смел… — через силу выдавил он и запнулся.
— Чего же вы не смели?
Ее лицо оказалось близко-близко. Горячее дыхание обожгло щеку. В изумрудных глазах плясали дьявольские огоньки. Хотя, быть может, это были всего лишь отблески молний… — Не смел надеяться… На сей раз, слова прервал поцелуй.
И они занялись любовью. В той самой комнате, где несколькими днями ранее она лежала обнаженной и недоступной, а он благоговейно застывал у мольберта… Два начала: мужское и женское, соединенные страстью… желанием, которое практически нельзя побороть… Это было похоже на безумие. Они любили, и никак не могли насладиться друг другом.
Сухо в камине трещала огневица, позволяя неверным зеркалам запечатлеть картины любви.
С каждым сладостным стоном Шарль чувствовал, что умирает и рождается заново.
Вдох. Остановка сердца. Мгновенная смерть.
Выдох. В груди буря. Стократ сильней, чем гроза за окнами.
Бергиньон ощущал, будто по его венам бежит кипящий яд, обжигающее пламя. Словно легендарный феникс, он сгорал в очищающем огне, чтобы через мгновение воскреснуть. Чтобы возрожденная душа рванулась в новый полет.
Миг. И поток страсти разрушил незримую плотину на своем пути, разлившись наслаждением.
Тяжело дыша, они оторвались друг от друга, откинувшись на скомканные простыни… И не заметил Шарль, что что-то в нем умерло безвозвратно… — Проклятье! — Бергиньон с яростью отшвырнул кисть и палитру, — проклятье… В бессилии он рухнул на колени. Дрожащие руки до ломоты в висках стиснули голову. По осунувшемуся от недосыпа лицу прочертили свой след две соленые дорожки. А в голове крутилось всего два вопроса: как и почему? Девятый месяц он не мог сделать ни единого мазка. Вернее мог, но не хотел рисовать 'пустышку'.
— Мой милый Шарль, что случилось? О каком проклятии ты говоришь?
Он почувствовал чужое прикосновение.
Конечно, он знал, что это была Фиона. Больше некому. Но все равно прикосновение было ЧУЖИМ.
За прошедшее время она стала настолько далекой и чуждой… В воспаленном разуме бились, пульсировали безумные мысли.
Фиона. Чертова искусительница. Вот, кто виновен во всем. Его Муза, прекраснейшая из прекрасных, превратилась в демона-мучителя.
Сколько Шарль не старался вызвать лучащийся светом образ в своем воображении, ему неизменно являлась лишь беспорядочная пляска теней. Вместо обворожительной улыбки — хищный оскал, вместо потока волос — спутанный клубок ярящихся огненных змей.
Ах, если бы не та ночь, все могло быть иначе… Теперь он отчетливо сознавал, что произошло. В тот вечер он овладел женщиной, но лишился музы… Конечно, он по-прежнему считал Фиону таковой. Обманывал сам себя…
После такой рекомендации, Бергиньону оставалось только почтительно склонить голову.
Остаток вечера превратился в безумный калейдоскоп… Кто-то жал ему руку, что-то говорил, поздравлял… А затем… Музыка, шуршание вечерних платьев и пьянящий аромат парфюма и Фионы. Танец. Блики свечей на вечерних платьях и безразличных масках. Кажущиеся игрушечными отражения пар в зеркалах. Причудливо смеются и кривляются тени… Образы в отражениях. Зеркала, способные вместить в себя весь мир, если будет возможность. Весь мир… А быть может весь мир это только отражение чего-то большего, изначального… Что если мы — лишь блики, отбрасываемые зеркалами?
Страсть. Движение. Дрожь от прикосновений тела прелестницы. В танце она лишь пару раз коснулась его, на мгновение прижалась к груди, одарила жгучим взглядом и исчезла, оставив Шарля наедине с грезами.
Внезапно все смолкло. Вспышка молнии выхватила запечатлела редкий кадр — застывшие фигуры танцующих. Будто восковые фигуры из музея мадам Тюссо.
Близкий раскат грома заставил оконные витражи мелко дрожать. Через распахнутые балконы ворвался прохладный ветерок, принесший запах грозы и цветущих каштанов.
Для гостей это был весьма удобный повод, чтобы отблагодарить госпожу Ле Шателье за радушие и откланяться. Бергиньон в числе прочих направился к парадной.
— Куда же вы, Шарль? — в чарующем голосе слышался легкий укор. Так пеняют проказливому мальчишке, пойманному на очередной шалости, — Прошу, задержитесь ненадолго… … Она отпустила слуг. И они остались одни. Порывы ветра, врывавшиеся через распахнутые балконы, загасили свечи в вестибюле, погрузив его в полумрак. Аромат цветущих каштанов и грозы пьянил сильнее любого вина… — Какой вы, оказывается, негодник, — промурлыкала Фиона, подойдя к Бергиньону и положив ладонь ему на грудь.
Сердца Шарля гулко отозвалось на ее прикосновение, а сам он, казалось, тут же забыл, что надо дышать.
— Я не хотел… не смел… — через силу выдавил он и запнулся.
— Чего же вы не смели?
Ее лицо оказалось близко-близко. Горячее дыхание обожгло щеку. В изумрудных глазах плясали дьявольские огоньки. Хотя, быть может, это были всего лишь отблески молний… — Не смел надеяться… На сей раз, слова прервал поцелуй.
И они занялись любовью. В той самой комнате, где несколькими днями ранее она лежала обнаженной и недоступной, а он благоговейно застывал у мольберта… Два начала: мужское и женское, соединенные страстью… желанием, которое практически нельзя побороть… Это было похоже на безумие. Они любили, и никак не могли насладиться друг другом.
Сухо в камине трещала огневица, позволяя неверным зеркалам запечатлеть картины любви.
С каждым сладостным стоном Шарль чувствовал, что умирает и рождается заново.
Вдох. Остановка сердца. Мгновенная смерть.
Выдох. В груди буря. Стократ сильней, чем гроза за окнами.
Бергиньон ощущал, будто по его венам бежит кипящий яд, обжигающее пламя. Словно легендарный феникс, он сгорал в очищающем огне, чтобы через мгновение воскреснуть. Чтобы возрожденная душа рванулась в новый полет.
Миг. И поток страсти разрушил незримую плотину на своем пути, разлившись наслаждением.
Тяжело дыша, они оторвались друг от друга, откинувшись на скомканные простыни… И не заметил Шарль, что что-то в нем умерло безвозвратно… — Проклятье! — Бергиньон с яростью отшвырнул кисть и палитру, — проклятье… В бессилии он рухнул на колени. Дрожащие руки до ломоты в висках стиснули голову. По осунувшемуся от недосыпа лицу прочертили свой след две соленые дорожки. А в голове крутилось всего два вопроса: как и почему? Девятый месяц он не мог сделать ни единого мазка. Вернее мог, но не хотел рисовать 'пустышку'.
— Мой милый Шарль, что случилось? О каком проклятии ты говоришь?
Он почувствовал чужое прикосновение.
Конечно, он знал, что это была Фиона. Больше некому. Но все равно прикосновение было ЧУЖИМ.
За прошедшее время она стала настолько далекой и чуждой… В воспаленном разуме бились, пульсировали безумные мысли.
Фиона. Чертова искусительница. Вот, кто виновен во всем. Его Муза, прекраснейшая из прекрасных, превратилась в демона-мучителя.
Сколько Шарль не старался вызвать лучащийся светом образ в своем воображении, ему неизменно являлась лишь беспорядочная пляска теней. Вместо обворожительной улыбки — хищный оскал, вместо потока волос — спутанный клубок ярящихся огненных змей.
Ах, если бы не та ночь, все могло быть иначе… Теперь он отчетливо сознавал, что произошло. В тот вечер он овладел женщиной, но лишился музы… Конечно, он по-прежнему считал Фиону таковой. Обманывал сам себя…
Страница 2 из 3
