Сизари

Морщась от удушливого сырно-колбасно-рыбного запаха, подхожу к кассе. Жуликоватого вида бабёнка смотрит на положенный перед ней батон. Похмельные глазки липко скользят по моей куртке и замирают на трёхдневной щетине. В застиранном жизнью взгляде явно читается вопрос: «Чего приперся?» Я терпеливо жду. Наконец неровно накрашенные губы словно плюют:

— Хлеб несвежий. На выходных привоза не было.

С чего бы такая забота? Словно прочтя мои мысли, кассир поясняет:

— Предписание саннадзора.

— Спасибо, что предупредили. Но, знаете, я всё равно возьму.

Я бросаю на блюдце у кассы россыпь мелочи. Губы кассира тут же выпускают на волю брезгливое: «На паперти стоял?» Я не отвечаю. Просто беру свою покупку и стремительно выхожу на улицу. Тесно мне здесь… душно.

Лёгкий ветерок старательно ерошит волосы, пытаясь сдуть с меня гнилостный запах.

Моя лавочка в Летнем саду сегодня занята. Две девчушки, отложив в сторону пугающе толстые книги, что-то оживленно обсуждают. Абитуриентки. В глазах — блеск, азарт и всесокрушающая надежда. Я очень люблю такие взгляды, наполненные жизнью. При моей работе встречаются совершенно другие глаза, в которых читаются боль, муки и бессилие. Очень редко встречается надежда. Чаще напряженная подозрительность: «А не обманет ли?» Нет, не обману. И не потому, что нельзя. Мне всё можно. Просто нет у меня такой привычки — обманывать. Уж если возьмусь, обязательно сделаю.

Неторопливо иду по аллее вдоль Лебяжьей канавки. Над головой раздается легкое похлопывание крыльев. Поднимаю глаза к небу и улыбаюсь — стайка сизарей летит ко мне, бодро кружа над деревьями. Признали? Возможно. Голуби видят меня настоящего.

С людьми сложнее. Люди, в большинстве своём, никого, кроме себя, не видят, а других — когда очень понадобится. Как меня.

— Прошу прощения, вас случайно не Сергей зовут? Вас очень точно описали… — Кто описал? — оборачиваюсь.

Моя собеседница нервно одергивает блузку.

— Вы знаете, я обещала не говорить. Я о вас никому не расскажу. Вы только помогите.

Я усмехаюсь. Не расскажет она… Как и все страдалицы до нее — еще как расскажет, и конечно, по дружбе.

— Ладно, проехали.

Нахожу свободную лавочку. Сажусь и цинично разглядываю новую знакомую. На вид ей лет тридцать. Фигурка вроде и хрупкая, а взгляду есть на чём остановиться. Женщина, смущаясь, пытается запахнуть и так неглубокий вырез блузки.

— Что это вы на меня так смотрите?

Я не отвечаю. Небрежно кладу на лавку купленный батон. Неспешно достаю сигареты. Закуриваю.

— Зачем пришла?

Она ресницами хлопает, только что не плачет:

— Простите, я, наверное, ошиблась… — Да не ошиблась ты, — ветер радостно подхватывает облако сигаретного дыма и уносит прочь.

— Хотя, может, и ошиблась. Вот чтобы неясность рассеять, я тебя ещё раз спрошу. Зачем пришла?

Я, конечно, сволочь, что женщину так мурыжу. Но и она понимать должна, что не в аптеку за анальгином заскочила. У нас тут дело серьезнее головной боли будет, да и цена соответствующая.

— Мне сказали, что вы с беременностью помочь можете, — решилась моя собеседница.

— Это правда?

— Правда, — киваю я.

— Где прикажете? Прямо здесь будем помощь оказывать, или прогуляемся куда? Тебя как зовут-то?

— Аня, — чуть слышно прошептала женщина, и тут же вспыхнула.

— Что вы себе позволяете!

Я лишь усмехаюсь. Ты мне еще права покачай.

— Знаешь что, красавица? Не я тебя разыскивал, а совсем наоборот. Пришла — рассказывай. Нечего сказать, так отваливай, не отвлекай честного человека от заслуженного отдыха.

Аня вся дрожит, словно и не лето на улице, а поздняя осень.

— Мы лечились, — она с трудом подбирает слова.

— Долго лечились. Восемь лет. И у нас здесь, и в Москве… — А к бабке? — съязвил я.

— Зелья бы купила, из тех, что на жабьих слезах.

— Я ходила, — по щеке уже слеза бежит.

— Покупала. И зелья, и ладанки… — Молодец, — говорю и выкидываю окурок в урну рядом.

— Поддержала отечественного производителя. И как, помогло?

Слёзы градом, она, как стояла, так и села на колени посреди аллеи. Тут вижу, с дальней лавочки кто-то вскочил, и во весь опор к нам несётся.

— Там, кажись, супруг твой торопится. Встала бы, а то, чего доброго, не то подумает.

Вот же работа у меня, думаю. А ведь кто-то бабочек на Суматре ловит, эх-ма… Тут и наш муж подоспел. Я даже не поднялся. Сижу себе, новую сигаретку из пачки выковыриваю.

— Что здесь? — от бега он запыхался.

— Здесь аллея, — говорю.

— На аллее жена твоя. Не признал?

— Вы! Анна, — злится супруг, желваки так и ходят.

— Я же тебе говорил, что это всё бред полнейший!

Я сигаретку вторую раскурил, сижу, жмурюсь.