Струны

И еще воспоминания. О Ней. О синих глазах, тонких пальцах, минорных аккордах. Когда Она брала в руки гитару, струны, казалось, сами подставляли под Ее пальцы металлические спинки и мурлыкали, как кошки. Ее губы. Ее голос.

И еще моя песня. Моя глупая песня для Нее. О Ней. Я написал стихи, но так и не придумал последнюю строчку. Она добавила музыку. И себя. Этого хватило, чтобы песня родилась и расправила крылья. Но ее давно никто не поет. С тех пор, как Она умерла.

Мой город глотает дым, Я тихо бреду по лужам.

Седым Небесам я наверно не нужен… Сорок дней… Страшно — больше месяца прошло, а я как будто разговаривал с ней вчера. Как будто только что я сочинил для нее свою глупую песню.

Холодно. Пластмассовый стаканчик в дрожащей руке. Ветер ест глаза. Глоток безвкусной ледяной водки. Горечь, висящая в осеннем воздухе, обжигает куда сильнее.

Голые деревья кашляют и скрипят суставами, как недовольные старики. По ковру гнилых листьев, тихонько шурша когтями, подходит бесхвостая кладбищенская собака. Пригибая морду к земле, смотрит умными, все понимающими глазами, и я отрываю ей кусок от мягкой булки. Ботинки испачканы бледно-коричневой грязью. Собака бесшумно ест, отец Гитаристки с красными глазами наливает еще по одной.

Синие, как воспоминания о ее глазах, ленточки на кресте волнуются на ветру, словно маленькие ангельские крылышки. С фотографии на меня смотрит Она. Что-то внутри кровоточит, открылась какая-то глубокая рана, как будто кто-то неосторожно сорвал тонкую корочку запекшейся крови. Когда Она улыбалась, на левой щеке появлялась ямочка. На фотографии она улыбается. Где она сейчас?

— Берите, ребята, — говорит Ее мать, протягивая синий пакет с какой-то ерундой.

— Она любит… любила сладкое.

— И плачет в голос.

Да, она любила сладкое. Но в горло не лезет ничего. Пальцы слипаются от сахара, которым посыпана булка. Бросаю остаток собаке. Но она не ест, просто безразлично уходит. Вот кто настоящий ангел, молчаливый дух кладбища. Вокруг много надгробных камней. Они, кажется, выстроились полукругом и лица с портретов глядят с насмешкой. Идиоты, говорят они, мы-то знаем, как хорошо на той стороне, а вы, идиоты, цепляетесь за никому не нужную паршивую осень… Хлопок. Я вздрагиваю, и ветер успокаивающе гладит по волосам. Это Ее брат приехал на белой «восьмерке». Вот он, скользит по догнивающим листьям. В руке у него что-то есть. Машина как будто светится на фоне окружающей лилово-коричневой осени. Подходит, здоровается со мной за руку. Его ладонь горячая и скользкая от пота. Он кладет на мокрую землю могилы Гитаристки букет цветов в прозрачном целлофане. Красные цветы, я не знаю какие, украшены тонким золотым «дождиком». Лучше бы украсить их гитарными струнами, думаю я, золотистыми, с бронзовой обмоткой. Она не была бы против.

— Как ты? — спрашивает Ее брат. Я почти член семьи, мы встречались с ней, страшно подумать, пять лет.

Над кладбищем нависает огромный серый орешник. Стая черных ворон рассаживается по веткам, одна делает полукруг над могилой. Я слежу за ней взглядом. Вороны, кажется, переговариваются шепотом, прислушиваясь к тихим вздохам мертвых.

— Держусь, — отвечаю я. И киваю, как бы незаметно, на рыдающую мать. Но он не замечает. Или не хочет заметить?

Он достает из кармана помятую пачку сигарет и зажигалку. Кажется, его зовут Андрей, вспоминаю я, а может и не так. Какая разница… В пачке только одна сигарета. Он берет ее белыми губами, а пачку сминает и выкидывает. Откуда-то явившаяся собака подходит и обнюхивает ее. Пачка притворяется осенним листом. Зажигалка не горит, гаснет на ветру. Брат кашляет и бросает сигарету в лужу. Она дрейфует, как бумажный кораблик. Похоже, ему действительно плохо без Нее.

Наверное, сейчас нужно думать только о Ней, вспоминать Ее, но именно сейчас не хочется. Все уходят к машинам, и я за ними.

И снова хватаю гриф И пальцы кладу на струны, Я жив… — Не могу придумать последнюю строчку. Не идет что-то, — говорю я.

Она улыбается. У Нее в руках гитара. Желтый мед весеннего солнца падает из окна на волосы Гитаристки. Микроскопические пылинки плывут у Нее над головой.

— Не могу рифму подобрать к «струнам». Струны — гальюны… Она смеется:

— Дурак… Не надо такого. Стихи ведь хорошие.

— Тебе нравится?

— А почему мне должно не нравиться?

— Ну… Мне кажется, ерунда это.

— Сам уже не верю в то, что говорю.

— Нет-нет, это будет песня. И мы ее с тобой споем.

— Тогда надо придумать строчку. М-м-м… Струны — дюны… — Уже лучше. Намного лучше.

У меня в голове вдруг проявляется, как на пленке, картинка — пустыня, зеленый островок посреди моря песка, яркого, как цвет ее волос.

— Я жив… Как верблюд у оазиса… — В дюнах, — закончила за меня Она.

— Только причем здесь верблюд.

Ее улыбка…