Неспокойна нынче речка Черемуха. Шутка ли — сразу четыре новых русалки! То за три года — ни одной, а тут сразу четыре…
Добавить в моё избранное
7 мин, 28 сек 15444
А Марьямь на вершину фонтана, в маленький квадратный бассейн, залезла, голубей согнала, спину выгнала — и голову свесила, наблюдает.
Эх, хороши парни — молодые, мускулистые, в тельняшках без рукавов, а то и вовсе полуголые. А Марьямь все не так, все не этак. Тоскливо.
— Эй, русалка с красной лентой! — позвал кто-то.
Марьямь развернулась стремительно (чуть с высоты не навернулась) — неужто разглядел кто-то? И с визгом вниз спрыгнула:
— Танечка, Танюша!
Пообнимались, повспоминали, всплакнули — куда без этого. Ну Таньке простительно — у неё вон какой живот. Девки в положении всегда волнительные. А Марьямь-то чего? Ишь, воды ей мало!
А Таня ведь тоже русалка. Почти стала ей, когда её два сбежавших зэка чуть в Чертовом озере не утопили, да русалки тогда не сдержались и в обход правил сами уродов на дно утянули. С тех пор Таня с русалками словно породнилась, видела их.
Ушла Таня, а в Марьямь как бес вселился — завелась, раззадорилась. Одного зацеловала, другого, третьего. И уснула, захмелевшая, прямо в фонтане.
— А ты, тетя, настоящая русалка?
Твою мать!
Голова-то как болит! Напекло, видать.
У фонтана два мальчонки стоят в бескозырках.
Э, нет! Вовсе даже не у фонтана! Это каким таким течением Марьямь в это болото занесло? То есть, конечно, деревенский прудик вовсе и не болото, даже караси водятся, но все равно он русалке не понравился.
А мальчонки смешные, темноглазые, хорошенькие. Одному года три, другой, наверное, школьник уже.
Мальчики смотрели на неё с восхищением. Ишь ты!
— Меня Коля зовут, — сказал маленький.
— А меня Маша, — представилась Марьямь.
— Не Ариэль? — расстроился старший.
Русалка засмеялась, покачала головой.
— А наша мама тоже лусалка, — сообщил Коля.
— Только в Египте.
Тут уж у Марьямь не только голова — еще и сердце закололо, и зубы заскрипели. Уж слишком явное совпадение.
— Валентина, поди? — хриплым голосом спросила она.
Старший поглядел темными глазками внимательно, кивнул.
— А мы где сейчас? — поинтересовалась Марьямь.
— Что за деревня?
— Это не деревня, — важно сказал тот, который не Коля.
— Это дачный массив, Антоновка называется. Тут рядом город Иваново.
— А! Эээ… А папка у вас где?
— А папка у нас в городе остался, — погрустнел старший.
— Он пьет много. С тех пор, как мама русалкой стала. Он глупый, думает, что её нет больше. А бабушка сказала, что мама теперь русалка, по ночам песни поет и в речке живет. Я, когда вырасту, моряком буду и её найду.
— Интересная у вас бабушка… — покачала головой Марьямь.
— А у нас, внученька, род такой — русалочий, — рассказывала изумленной Марьямь бабка Марина.
— Прабабка моя, Ульяна, по-вашему Ундина, ведь самой настоящей русалкой была! И любовь у них с мужем её такая сильная была, что даже когда она умерла, он к ней на речку ходил. Глупо она тогда умерла, утопла. Зимой под лед провалилась. Так и не нашли её. А потом прадед мой ребеночка с речки принес… Прадед мой всю жизнь у воды так и прожил — рыбу ловил, лодки делал. И дочка его, тоже Ульяна, рядом. Мне бабка Ульяна рассказывала, бывало, что мать её ночью к себе в воду забирала, ласкала да целовала. Я уж её не видала, она, как прадед помер, сразу за ним помчалась. Бабка моя страсть как воду любила, а жила на суше. Рыбачкой была, рыбачьей женой. Чуть свет — в море. Во Владивостоке жила. Мать моя и тетки все с водой были связаны — судьба такая. Все жены моряков, а тетка Шура — та вообще матросом на корабле была. Кудри остригла и пошла. Говорила всем, что мальчик Саша. А потом война началась, убили её. Всех убили. И мою мать убили. А нас, троих её деток, в Иваново, в детдом отправили. Валька-то моя в отца пошла, непутевая. Надо же шею на горке свернуть! Другие-то девочки ведь нормальные — Даша пловчиха у меня, а Люба на корабле коком работает. А Валька вечно в неприятности попадала. Добрая она у меня была, жалостливая, всех собак в дом тащила, котят. Медсестрой работала — хочу, говорила, людям страданья облегчать. Вот я как узнала, что умерла она — вроде и горе, а слез нет. Русалок-то я видела, тетки мои ко мне приплывали… Вот, думаю, и Валя моя в воду вернулась. Правда ведь, Машенька, вернулась?
Марьямь только головой качала — вот как оно бывает, оказывается! Сколько лет на свете прожила, а не слыхала такого!
Пообещала она бабке Марине Валю к ней направить, да домой поплыла. Уж намучалась! Хорошо, что все речки да ручьи к Волге текут! И бензинчика по дороге нахлебалась, и рыбы дохлой насмотрелась. Тракториста вон утопила. А нефиг на пьяную голову купаться.
Два дня потом от грязи отмывалась.
Валя от радости чуть не свихнулась, всю ночь песни распевала, народ пугала. Потом даже новая партия ученых приехала…
Эх, хороши парни — молодые, мускулистые, в тельняшках без рукавов, а то и вовсе полуголые. А Марьямь все не так, все не этак. Тоскливо.
— Эй, русалка с красной лентой! — позвал кто-то.
Марьямь развернулась стремительно (чуть с высоты не навернулась) — неужто разглядел кто-то? И с визгом вниз спрыгнула:
— Танечка, Танюша!
Пообнимались, повспоминали, всплакнули — куда без этого. Ну Таньке простительно — у неё вон какой живот. Девки в положении всегда волнительные. А Марьямь-то чего? Ишь, воды ей мало!
А Таня ведь тоже русалка. Почти стала ей, когда её два сбежавших зэка чуть в Чертовом озере не утопили, да русалки тогда не сдержались и в обход правил сами уродов на дно утянули. С тех пор Таня с русалками словно породнилась, видела их.
Ушла Таня, а в Марьямь как бес вселился — завелась, раззадорилась. Одного зацеловала, другого, третьего. И уснула, захмелевшая, прямо в фонтане.
— А ты, тетя, настоящая русалка?
Твою мать!
Голова-то как болит! Напекло, видать.
У фонтана два мальчонки стоят в бескозырках.
Э, нет! Вовсе даже не у фонтана! Это каким таким течением Марьямь в это болото занесло? То есть, конечно, деревенский прудик вовсе и не болото, даже караси водятся, но все равно он русалке не понравился.
А мальчонки смешные, темноглазые, хорошенькие. Одному года три, другой, наверное, школьник уже.
Мальчики смотрели на неё с восхищением. Ишь ты!
— Меня Коля зовут, — сказал маленький.
— А меня Маша, — представилась Марьямь.
— Не Ариэль? — расстроился старший.
Русалка засмеялась, покачала головой.
— А наша мама тоже лусалка, — сообщил Коля.
— Только в Египте.
Тут уж у Марьямь не только голова — еще и сердце закололо, и зубы заскрипели. Уж слишком явное совпадение.
— Валентина, поди? — хриплым голосом спросила она.
Старший поглядел темными глазками внимательно, кивнул.
— А мы где сейчас? — поинтересовалась Марьямь.
— Что за деревня?
— Это не деревня, — важно сказал тот, который не Коля.
— Это дачный массив, Антоновка называется. Тут рядом город Иваново.
— А! Эээ… А папка у вас где?
— А папка у нас в городе остался, — погрустнел старший.
— Он пьет много. С тех пор, как мама русалкой стала. Он глупый, думает, что её нет больше. А бабушка сказала, что мама теперь русалка, по ночам песни поет и в речке живет. Я, когда вырасту, моряком буду и её найду.
— Интересная у вас бабушка… — покачала головой Марьямь.
— А у нас, внученька, род такой — русалочий, — рассказывала изумленной Марьямь бабка Марина.
— Прабабка моя, Ульяна, по-вашему Ундина, ведь самой настоящей русалкой была! И любовь у них с мужем её такая сильная была, что даже когда она умерла, он к ней на речку ходил. Глупо она тогда умерла, утопла. Зимой под лед провалилась. Так и не нашли её. А потом прадед мой ребеночка с речки принес… Прадед мой всю жизнь у воды так и прожил — рыбу ловил, лодки делал. И дочка его, тоже Ульяна, рядом. Мне бабка Ульяна рассказывала, бывало, что мать её ночью к себе в воду забирала, ласкала да целовала. Я уж её не видала, она, как прадед помер, сразу за ним помчалась. Бабка моя страсть как воду любила, а жила на суше. Рыбачкой была, рыбачьей женой. Чуть свет — в море. Во Владивостоке жила. Мать моя и тетки все с водой были связаны — судьба такая. Все жены моряков, а тетка Шура — та вообще матросом на корабле была. Кудри остригла и пошла. Говорила всем, что мальчик Саша. А потом война началась, убили её. Всех убили. И мою мать убили. А нас, троих её деток, в Иваново, в детдом отправили. Валька-то моя в отца пошла, непутевая. Надо же шею на горке свернуть! Другие-то девочки ведь нормальные — Даша пловчиха у меня, а Люба на корабле коком работает. А Валька вечно в неприятности попадала. Добрая она у меня была, жалостливая, всех собак в дом тащила, котят. Медсестрой работала — хочу, говорила, людям страданья облегчать. Вот я как узнала, что умерла она — вроде и горе, а слез нет. Русалок-то я видела, тетки мои ко мне приплывали… Вот, думаю, и Валя моя в воду вернулась. Правда ведь, Машенька, вернулась?
Марьямь только головой качала — вот как оно бывает, оказывается! Сколько лет на свете прожила, а не слыхала такого!
Пообещала она бабке Марине Валю к ней направить, да домой поплыла. Уж намучалась! Хорошо, что все речки да ручьи к Волге текут! И бензинчика по дороге нахлебалась, и рыбы дохлой насмотрелась. Тракториста вон утопила. А нефиг на пьяную голову купаться.
Два дня потом от грязи отмывалась.
Валя от радости чуть не свихнулась, всю ночь песни распевала, народ пугала. Потом даже новая партия ученых приехала…
Страница 2 из 3
