Бездна

Оставался только свет, он проникал откуда-то сверху ровный холодный и непоколебимый, заставляя отступить сумрак и одновременно давая возможность взять себя в черное кольцо окружения.

Мужчина сидел в углу, устало, и безнадежно опустив руки на колени. Время остановилось и ушло, как уходит человек, значение которого исчерпано. Какая-то каменная отстраненность была в этих опущенных руках, безмолвие жизни, безмолвие ни как следствие смерти, ни как следствие конца жизни, не моментом торжества черного едва уловимого духа. Безмолвие выражало остановку жизни, неживого и яркого света, вдруг ставшего пустым, не черно-белой реалии, а бестелесного и глубокого момента прихода чего-то не выразимого и серого в своей бесконечности.

Таким, наверное, бывает дождь, пришедший давно и оставшийся навечно, пелена холодная и пустая со временем бесшумная и безграничная, бесформенная, явление всецелого существования жизни без намека на слово.

На руках возьмут тя, да некогда преткнеши о камень ногу твою, на аспида и василиска наступиши и попереши льва и змия. Яко на Мя упова, и избавлю и: покрыю и, яко познает имя мое Воззовет ко мне, и услышу его: с ним есмь в скорби изму его и прославлю его долготою дней исполню его, и явлю ему спасение мое.

Псалом 90 12-16 стих.

ГЛАВА ПЕРВАЯ Тусклый свет настольной лампы освещал заброшенный бумагами стол. Записи, интересные изречения, полюбившиеся отрывки из книг и телепередач, любопытные мысли — колоритная очередь, ожидавшая своего появления в каком-нибудь романе. Он был писателем, не знаменитым, но достаточно известным в узких кругах ценителей драматической литературы.

Писать он предпочитал от руки и только после проставления последней точки в витиеватом подтексте, он приступал к печати. Книга шла хорошо до того момента, когда линии сюжета, схлестнувшись в новом водовороте образов не создали то, что категорически не нравилось.

— Что же я упустил? — сказал он, устало потирая лоб.

Ворвавшийся в плохо закрытое окно холодный ветер, начал по-осеннему хозяйничать на столе, раскидывая клочки бумаги, словно листья.

Встав закрыть окно, он замер, увидев едва уловимую тень чего-то важного. Мысль, воплотившуюся для усталых глаз сосредоточением чего-то потустороннего и искомого, возможно для книги, а возможно и для него самого. Некий призрачный фантом, обладание которым сделало бы его взор более глубоким и проникновенным.

Положив очки в футляр, он выключил тусклый свет и медленно, стараясь не скрипеть половицами, чтобы не будить попусту свою музу, пошел спать.

— Ты знаешь, на кого похожа осень? — по-детски спросила она.

— Нет, на кого?

— На феникса! Ну, знаешь это такая птица, которая возрождается из пепла.

— Ну и причем здесь осень? — полюбопытствовал я, прищурив глаза.

— Ничего ты не понял. Осень это момент возгорания и остывания природы, момент буйства жизни, ее безрассудства.

Эти листья! Посмотри на них!

И я смотрел, как ее тонкие изящные пальцы подняли один из листочков, и она, слегка вращая его, зажмурилась, прикрывшись им от солнечных лучей.

— Правда в этом что-то есть? — продолжила она.

Я не стал отвечать, любуясь ее ангельскими чертами лица, волосами, собравшими на себе три огненных пятна безрассудства природы, ее хрупким и прекрасным телом, особенно подчеркнутым модным джинсовым нарядом. Телом музы или феи, которой не хватает крыльев и волшебства, чтобы начать летать.

— Почему ты молчишь? — спросила она, посмотрев на меня цвета морской волны глазами.

— Я любуюсь волшебной феей, которая забыла свою волшебную палочку, — ответил я, и, улыбаясь, стал бережно и осторожно вытаскивать листья из ее темно-каштанового цвета волос.

Ее по-детски веселый взгляд скользнул по моему лицу, и, наклоняя набок голову, она игриво спросила:

— И почему же фея забыла про свою волшебную палочку?

— Влюбилась, наверное.

— А разве феи влюбляются?

— Конечно. Ведь только любовь может окрылять, и тогда нет смысла наколдовывать себе крылья, — сказал я, приблизившись к ней для поцелуя, на который она охотно ответила.

— Логично, — сказала она, поднимаясь с моих колен, и увлекая в атмосферу мелодичности леса.

— Пойдем, пройдемся тут так хорошо, так легко дышится. Как твоя книга? Ты расскажешь мне о ней?

— Ну, ты и так знаешь о специфике моего повествования: смерть, слезы, разлука, жизненные кривые, переходящие в водочный штопор… — Ты уже кого-то убил?

— Нет.

— Это хорошо.

— Да, наверное.

— Смерть ужасна, потому, что люди не фениксы и после смерти в мир приходит не огонь и надежда, а тьма и несчастье.

— Было бы печально начинать новую книгу с прихода ангела в черном капюшоне, — закончив, она вдруг померкла. На секунду мне показалось, что она увидела, где-то в глубине себя эту печаль в обличье слезы.