Мойдодыр

Они в Подольске живут. Каждое воскресенье Миша приносит Протасу котомку с едой, и отчитывается о проделанной работе.

— Продуманный даунец, — прицыкнул я.

— Мафиози.

— О-о, да-да-да, за два срока здесь он многому научился и передумал баранку крутить.

— Вот тебе, на-а! Вылечили?! А как же права?

— У него другая мечта появилась, — улыбнулся Андрей.

— Он хочет устроиться сюда санитаром и жениться на Гальке.

— Влюбился?

— Ага.

— А Галька кто такая?

— Медсестра со слободки, которая должна нам сигареты принести… — А-а-а, так она ж большая, дебелая девка.

— А Мойдодыр весит за сто кило.

— Ого, богатырь! — поразился я.

— Это шо ж за даун такой могучий? Почему я его в окнах не видел?

— Да видел ты его. Сто пудов. Он постоянно снуёт в холле и убирает в саду. А-а-а, ты мог его с санитаром перепутать. Мише выдали санитарскую куртку, и он теперь её не снимает. Ходит перед Галькой петухом.

— Понятно. Вживается в роль. А сколько он отслужил?

— Полтора года. Из них полгода здесь проторчал.

— Та ты шо-о?!

— Ну-у, первый раз четыре месяца, а сейчас уже третий пошёл. Его, наверное, здесь до дембеля оставят.

— Не комиссуют?

— Не-а, его папик договорился со всеми. Дадут Мише дослужить в дурдоме. Вернётся он домой в парадной форме и начнёт девкам байки травить, как он служил на Байконуре. Ха-ха-ха!

— Да уж, забавный типец, — подивился я.

— А сколько нас здесь могут держать, ну по максимуму?

— От двух до трёх месяцев. От солдат стараются избавиться как можно быстрей, но бывают исключения как Мойдодыр и чурки.

— А шо чурки?

— Их тут долго держат, а потом отправляют на лечение домой.

— Почему?

— Потому что они перекашивают и не говорят по-русски или не хотят говорить. Короче, врачи не могут их понять и поставить диагноз. Поэтому их отправляют по месту жительства в психушки, а там их родичи за баранов выкупают… — Да-да-да, восток дело тонкое и доходное. За всё надо платить и иногда кровью. Калым-бакшиш, секир-башка, кыр-гуду, бар-бар-бия, — посмеялся я.

— Коварный народ и жадный до бабла. Когда я жил в Азербайджане я понял, что там в магазинах сдачи нет и за всё надо переплачивать. Беспредел конкретный. Советской власти нет.

— А чё ты там делал? — покосился Андрей на меня.

— У сестры гостил. Она вышла замуж за офицера и их отправили туда служить.

— Мг-г-г. А сколько ты там жил?

— Месяц. У сестры муж свалил на учения, а я приехал погостить, чтобы ей не скучно было… — Ну и как тебе там, понравилось?

— Нормально, но жарко очень и девок на улицах нет.

— Как? Вообще нет?

— Если есть, то с мужиком, а так одни бабки торговки семечками и спичками.

— А чё там в магазинах спичек нет?

— Нет. Но возле каждого магазина сидят старухи и продают коробок за десять копеек.

— Ни хера себе навар! А куда менты смотрят?!

— Они это дело крышуют. На этом Восток держится. В Азербайджане устроиться в ментовку без блата невозможно. Очень прибыльная работа: ничего не делаешь, а бабки платят. Там все круговой бакшиш платят. Поэтому цены завышены. Везде надо спрашивать и договариваться.

— А как ты там договаривался? Они по-русски понимают?

— Понимают, но не очень. На пальцах объяснял. Местные аксакалы меня за своего принимали, думали, что я из Баку приехал. Там ведь пограничная зона, специальный пропуск требуется. А городок, где базировалась военная часть, назывался похабно Порт-Ильич, а область — Ленкорань.

— Во бля! А Ленкорань от Ленина, что ли пошло?

— Скорей всего нет, а вот город, пожалуй, от картавого… Ленкорань мне запомнилась непереносимой жарой, душистым чаем в грушеобразных стаканчиках, шашлыком из осётра и чёрной икрой, которая забивалась в зубах и постоянно присутствовала во рту. Килограмм икры браконьеры продавали за двадцать пять рублей, а осетрину — за два пятьдесят. Мяса в этом регионе практически не было и все в военном городке питались рыбой, икрой и баклажанами. А в военторге продавали только иранское сливочное масло, сигареты «Астра» и свежий лаваш. Курить«Астру» было невозможно, и я выходил из военного городка на автобусную станцию за сигаретами. Такого разнообразия сигарет как там я не видел даже в Москве в табачном магазине. Окна двух ларьков были заставлены пачками из разных регионов Советского Союза и ближнего Зарубежья. Выбор сигарет был так велик, что разбегались глаза, но ценников ни на одной пачке не было. Местные жители знали приблизительную цену и всегда давали без сдачи, а приезжим приходилось спрашивать и договариваться. Болгарские сигареты, которые у нас стоили тридцать пять копеек — в Ленкорани стоили полтинник, и торг был не уместен, не продадут.