Ей нужно идти. Ее ждут, смотрят на часы, нетерпеливо вздыхают и ставят кастрюльку на огонь, разогревая вчерашний суп. Она знает все это, но остается на месте, не уворачиваясь от толпы, выныривающей из поездов метро. Шелестит скользко куртка, отогнувшиеся полы хлопают по ногам.
Добавить в моё избранное
4 мин, 38 сек 17511
— И пока, я пойду, пока от ваших нежностей тошнить не начало.
— Вали, придурок, — смеется Лешка.
— Ну что, идем?
— Пойдем, а то боюсь, что не успеем места занять.
Он берет ее за руку и ведет за собой, а у нее горят щеки от смущения и потаенной гордости — пусть все видят, что они вдвоем.
Ударивший ночью мороз превратил тротуары в каток, так что она семенит аккуратно, крепко ухватившись за шершавую ладонь, а он медлит, подстраиваясь под ее мелкий шаг.
— Ты бы застегнул куртку? Мерзну, на тебя глядя.
— Ну, если ты просишь… Он выпускает ее руку и отступает назад. Непокрытая голова склоняется, рассматривая руки, куртка топорщится на спине, а она трет замёрзшие щеки. Все случается в один момент — вот он стоит, дергает заевшую застёжку, а вот, оступившись, падает навзничь.
У рыжих бледная кожа, но сейчас он белее снега, белее молока, белее толченого мела, которым посыпают школьный порог, у которого он ее всегда ждет. Она не может вдохнуть, только смотрит… … и смотрит на растрепу-музыканта, поющего его любимую песню. Мимо торопятся люди, толкают ее локтями, задевают сумками или рюкзаками и, не желая терять ни секунды из отпущенного им времени, спешат дальше.
— Солнце мое, взгляни на меня… Рыжие вихры достают до плеч, глаза чернеют из-под нависших бровей, на гитарном лаковом боку пластырем белеет нашлепка-рисунок.
— Леший?
Прекратив петь, он кладет гитару на блестящую мелочь, и улыбается ей.
— Привет, Лизка.
Наконец-то она выдыхает.
— Вали, придурок, — смеется Лешка.
— Ну что, идем?
— Пойдем, а то боюсь, что не успеем места занять.
Он берет ее за руку и ведет за собой, а у нее горят щеки от смущения и потаенной гордости — пусть все видят, что они вдвоем.
Ударивший ночью мороз превратил тротуары в каток, так что она семенит аккуратно, крепко ухватившись за шершавую ладонь, а он медлит, подстраиваясь под ее мелкий шаг.
— Ты бы застегнул куртку? Мерзну, на тебя глядя.
— Ну, если ты просишь… Он выпускает ее руку и отступает назад. Непокрытая голова склоняется, рассматривая руки, куртка топорщится на спине, а она трет замёрзшие щеки. Все случается в один момент — вот он стоит, дергает заевшую застёжку, а вот, оступившись, падает навзничь.
У рыжих бледная кожа, но сейчас он белее снега, белее молока, белее толченого мела, которым посыпают школьный порог, у которого он ее всегда ждет. Она не может вдохнуть, только смотрит… … и смотрит на растрепу-музыканта, поющего его любимую песню. Мимо торопятся люди, толкают ее локтями, задевают сумками или рюкзаками и, не желая терять ни секунды из отпущенного им времени, спешат дальше.
— Солнце мое, взгляни на меня… Рыжие вихры достают до плеч, глаза чернеют из-под нависших бровей, на гитарном лаковом боку пластырем белеет нашлепка-рисунок.
— Леший?
Прекратив петь, он кладет гитару на блестящую мелочь, и улыбается ей.
— Привет, Лизка.
Наконец-то она выдыхает.
Страница 2 из 2
