Тоска по женщине. Метались женщины и кони

Он усмехнулся и передернулся, есть еще дорогая:

— Так вонзай же мой ангел вчерашний, В сердце острый французский каблук, Ты об этом мне хотела напомнить, я так понимаю, — он говорил тихо и отчетливо, но готов был взорваться в любую минуту.

— При чем здесь Бальмонт и Блок, мы же говорим о твоем творчестве, а не о них.

— О моем творчестве, я последний классик, ты это снова хотела сказать, тогда почему все женщины, и слава, все у них, а у меня только дача, осень, собака… — И старая жена, — она мягко улыбнулась и отстранилась немного.

— Я не это хотел сказать, ты меня не поняла.

— Да, да, конечно, не это, — поспешно согласилась она.

— Но если уж ты завела этот разговор, объясни, как им все это удается.

— Я не знаю, — призналась она, — я никогда не была в их шкуре.

Она знала, даже слишком хорошо знала, но не могла говорить ему о тех качествах, которых у него нет, да и не будет никогда. Они позволяют себя любить, а он нет — вот главная беда, но и об этом она не хотела ему говорить. Она не сразу услышала его, и ему пришлось повторить.

— И тебе не нравится ни один, ни другой.

— Нравятся, но какое это имеет отношение к нам с тобой.

— Вот и убирайся к тому или к другому.

Он все-таки не выдержал, хотя до конца старался сдержаться, но где там, когда о мифических, а может и не мифических соперниках речь захожила.

Она стояла перед ним молча, и кажется, думала о том, чтобы уйти, хотя он был уверен в том, что никуда она не уйдет.

— Они никогда так не обращаются с теми, кто их любит.

Он взглянул на нее, и хотел рассказать все, что видел и знал о них, но ничего говорить не стал, он давно знал, что наговорит такого, о чем потом жалеть станет — И если я прежде был твой, Теперь ты мое приведенье, Тебе я страшнее — живой, О, тень моего наслажденья Прочитала она, словно не давая ему произнести горьких и обидных слов, она знала, что он слишком вспыльчив, потом будет жалеть и просить прощения, но столько горьких обид накопилось. Но откуда ей были известны эти стихи?

Того, которого он во всем считал своим счастливым соперником, профессор и поэт, в тот момент был окружен восторженными девушками, взиравшими на него как на бога. Он выбрался с ними за город, на какую -то дачу и теперь готов был покорить всех сразу, заворожить, и они стали игрушками в руках его. Но почему он так грустил и совсем не было похож на себя?

А он читал, задыхаясь, и не глядя в их юные и прекрасные лица:

Ангелы опальные, Светлые, печальные, Блески погребальные Тлеющих свечей, Грустные, безбольные, Звони колокольные, Отзвуки невольные, Отсветы лучей Он был так упоен музыкой стиха и собственным торжеством над миром, что не мог видеть, как одна из них наклонилась к другой и пыталась понять, о чем эти стихи.

— Да откуда мне знать, — отмахнулась та, — слушай, смотри, как это красиво, а сам он настоящий Демон, бывают же такие.

Потом он сел к роялю и играл самозабвенно, чтобы покорить их окончательно. Но вовсе не так спокойно было на душе у первого поэта эпохи, так окрестил он себя сам, не дожидаясь пока это сделают другие. Он не хотел думать, но вспомнил о том, кто владел их душами.

Сначала его насмешила Ирэн, она рассказала о столкновении я Яном, он думает с его реализмом можно кого-то подчинить себе. Но хорошо смеется тот, кто смеется последним, и занес же его черт на ту вечеринку на башню. Если бы он не видел своими глазами и не слышал своими ушами этого юнца, если бы сам не попросил его повторить стихотворение, а потом еще и еще раз, если бы не запомнил все от первого до последнего слова И пахли древними поверьями Ее волнистые шелка, И шляпа с траурными перьями, И в кольцах узкая рука.

Если бы он был просто самовлюбленным болваном, а не профессором филологии к тому же, то он не понял бы тогда, кто перед ним находится, отмахнулся бы. Но он не мог этого сделать. И он уже знал, пока один из всех, что такое все их стихи и их слава перед вечной славой его.

Вот и схватился он за этих девиц, и бросился сюда, на старую дачу, чтобы еще раз почувствовать себя богом перед ними, потому что завтра все они рядом с лучистой его славой станут только ангелами опальными и ничего не смогут сделать.

Как страшно проснуться знаменитым, но еще страшнее проснутся свернутым с той вершины, куда всеми правдами и неправдами ты успел забраться.

Когда вломился в его покои Ян, он попросил девиц отправляться домой, зная, что он хочет здесь получить.

— Ты пришел со мной сводить счеты, глупец, ты не туда забрел, все это мишура.

И когда тот развалился в кресле, он рассказал ему все, что видел и слышал и даже кусок знаменитого стихотворения прочитал.

— Ну и что — лениво спросил он, из-за этого ты девчонок прогнал — Ты на самом деле не поминаешь, что как только они его услышат, не будет у нас никаких девчонок, ты видел, как он красив.