Июнь в Лондоне — всё та же морось и гарь, что всегда. Молодой репортёр еле пробивался сквозь всемирно знаменитый туман, и в душе его вовсю сквозило.
Добавить в моё избранное
7 мин, 48 сек 12321
— Решено, — сказал англичанин, нагибаясь ещё ниже.
— В самом деле хорош зверь: его родословие, пожалуй, восходит к той прелестной ангорской кошке, из-за которой во время Людовика Пятнадцатого случилась самая настоящая человеческая дуэль между гвардейцами, да ещё под самыми королевскими окнами. Но как быть с его братцем?
— Я ведь ясно намекнул, что он мой, — ответил француз, принимая Рыжего в объятия.
— Или лучше сказать — я его. Назову тебя Гаврошем, дитя. Вон ты какой крепыш — словно из здешнего камня отлит. Будешь непобедим в драке. Согласен?
— А я своего окрещу Бобом, — откликнулся англичанин.
— Лондонские кокни так называют шиллинг. Думаю, он не будет против, что его так мало оценили.
Когда оба сочинителя отошли подальше и скрылись во вневременном тумане, из бочки высунулась чумазая мордаха лет двенадцати и довольно ухмыльнулась им вслед.
«Вот и славно, — подумал юный Диоген, деликатно сморкаясь в согнутую ковшом ладошку.»
— Враз обоих пристроил, рыжика — так и вообще неподалёку. Слабость у меня к нему: как-никак, вторая моя половинка«.»
Что произошло, когда внезапно окошаченные проснулись — в своих постелях или неважно, в каких именно? А то и вообще посреди улицы?
Таланты Чарльза Диккенса и Виктора Гюго прогремели на весь мир. Спустя какое-то время после описанного в первой части нашего повествования Чарльз обручился с любимой, которую на сей раз звали Адель: у них был просторный дом, а в доме — множество детей, собак и ручной ворон с подбитым крылом, прилетевший непосредственно из романа «Барнеби Редж». Но Боб был вне конкуренции: перед ним склонялись даже слуги, уважительно называя «Хозяйским Белым Джентльменом». Величавый призрак сторожил сон писателя, обедал с ним за одним столом и следил, чтобы хозяин не портил себе глаза излишним чтением и письмом, а вместо того почаще играл со своим пушистым любимцем. Причём не тратил на это ни единого слова — достаточно было махнуть лапой на горящую свечу и сбить с неё пламя.
Когда Боб навсегда покинул Диккенса, тот сделал удивительную вещь: снял чулок с правой передней лапы кота и надел на рукоять ножа для бумаг. Тогда письма запечатывались сургучом, который необходимо было сломать а не вкладывались в конверт; книги же приходилось читать, всё время разрезая страницы. (Что, кстати, сразу выдавало зазнайку, который заводил солидные тома лишь для интерьера.) Таким манером были напечатаны все знаменитые романы писателя и самый (по мнению Боба) лучший — «Повесть о двух городах».
Осенью того года, когда Гюго подобрал рыжего кота, случилось вот что. Он встретил милую даму полусвета и актрису по имени Франсуаза, которая блистала на балах истинной королевой, но сочла великой честью получить самую небольшую роль в одной из его пьес. Роль, которую Франсуаза сыграла в его собственной жизни, длилась тридцать лет и окончилась за два месяца до его собственной смерти. Такая неколебимая верность была безусловно и категорически одобрена в вышестоящих инстанциях. То есть самим Пламенным Гаврошем.
Когда рыжий кот удалился в те же края, что и его белоснежный братец, нам неизвестно. Однако, если прочесть роман «Отверженные» как следует, а не буква в букву…«… увидели, как Гаврош, который собирал в корзинку пули убитых стрелков, вдруг пошатнулся и упал наземь. На баррикаде все вскрикнули в один голос; но в этом пигмее таился Антей; коснуться мостовой для гамена значит то же, что для великана коснуться земли; не успел Гаврош упасть, как поднялся снова. Он сидел на земле, струйка крови стекала по его лицу; протянув обе руки кверху, он обернулся в ту сторону, откуда раздался выстрел, и запел:»
Я пташка малого размера, И это по вине Вольтера.
Но могут на меня лассо Накинуть по вине… Он не кончил песни. Вторая пуля того же стрелка оборвала её навеки. На этот раз он упал лицом на мостовую и более не шевельнулся… … до тех пор, пока из ослепительного тумана, повисшего прямо перед его глазами, не появился некий предмет, напоминающий костяную шпагу с меховым эфесом. Эфес вытянул, затем вобрал назад когти и сказал ворчливо-добродушным тоном:
— Чего разлёгся, байбак? И в этом тебе виноват Руссо? Подумаешь, девять граммов в сердце: хватайся за меня и пошли! Как говорится — не везёт нам в смерти, повезёт в любви«.»
А если вчитаться в финал «Повести о двух городах»… «Ропот множества голосов, зрелище множества поднятых лиц, шарканье множества ног в толпе, бросившейся с окраин площади к середине и одной сплошной волной затопившей подножие гильотины, — и всему конец…»… То, что я делаю сегодня, — подменяю в смерти своего друга и мужа моей любимой Люси, — это лучше, неизмеримо лучше всего, что я когда-либо делал; покой, который я обрету, это лучше, неизмеримо лучше того, что я когда-либо знал«.»
— Вот сейчас я покажу тебе покой, Сидни Картон. Раздекламировался, чисто актёр Комеди Франсэз. Даже до моей галёрки долетело.
— В самом деле хорош зверь: его родословие, пожалуй, восходит к той прелестной ангорской кошке, из-за которой во время Людовика Пятнадцатого случилась самая настоящая человеческая дуэль между гвардейцами, да ещё под самыми королевскими окнами. Но как быть с его братцем?
— Я ведь ясно намекнул, что он мой, — ответил француз, принимая Рыжего в объятия.
— Или лучше сказать — я его. Назову тебя Гаврошем, дитя. Вон ты какой крепыш — словно из здешнего камня отлит. Будешь непобедим в драке. Согласен?
— А я своего окрещу Бобом, — откликнулся англичанин.
— Лондонские кокни так называют шиллинг. Думаю, он не будет против, что его так мало оценили.
Когда оба сочинителя отошли подальше и скрылись во вневременном тумане, из бочки высунулась чумазая мордаха лет двенадцати и довольно ухмыльнулась им вслед.
«Вот и славно, — подумал юный Диоген, деликатно сморкаясь в согнутую ковшом ладошку.»
— Враз обоих пристроил, рыжика — так и вообще неподалёку. Слабость у меня к нему: как-никак, вторая моя половинка«.»
Что произошло, когда внезапно окошаченные проснулись — в своих постелях или неважно, в каких именно? А то и вообще посреди улицы?
Таланты Чарльза Диккенса и Виктора Гюго прогремели на весь мир. Спустя какое-то время после описанного в первой части нашего повествования Чарльз обручился с любимой, которую на сей раз звали Адель: у них был просторный дом, а в доме — множество детей, собак и ручной ворон с подбитым крылом, прилетевший непосредственно из романа «Барнеби Редж». Но Боб был вне конкуренции: перед ним склонялись даже слуги, уважительно называя «Хозяйским Белым Джентльменом». Величавый призрак сторожил сон писателя, обедал с ним за одним столом и следил, чтобы хозяин не портил себе глаза излишним чтением и письмом, а вместо того почаще играл со своим пушистым любимцем. Причём не тратил на это ни единого слова — достаточно было махнуть лапой на горящую свечу и сбить с неё пламя.
Когда Боб навсегда покинул Диккенса, тот сделал удивительную вещь: снял чулок с правой передней лапы кота и надел на рукоять ножа для бумаг. Тогда письма запечатывались сургучом, который необходимо было сломать а не вкладывались в конверт; книги же приходилось читать, всё время разрезая страницы. (Что, кстати, сразу выдавало зазнайку, который заводил солидные тома лишь для интерьера.) Таким манером были напечатаны все знаменитые романы писателя и самый (по мнению Боба) лучший — «Повесть о двух городах».
Осенью того года, когда Гюго подобрал рыжего кота, случилось вот что. Он встретил милую даму полусвета и актрису по имени Франсуаза, которая блистала на балах истинной королевой, но сочла великой честью получить самую небольшую роль в одной из его пьес. Роль, которую Франсуаза сыграла в его собственной жизни, длилась тридцать лет и окончилась за два месяца до его собственной смерти. Такая неколебимая верность была безусловно и категорически одобрена в вышестоящих инстанциях. То есть самим Пламенным Гаврошем.
Когда рыжий кот удалился в те же края, что и его белоснежный братец, нам неизвестно. Однако, если прочесть роман «Отверженные» как следует, а не буква в букву…«… увидели, как Гаврош, который собирал в корзинку пули убитых стрелков, вдруг пошатнулся и упал наземь. На баррикаде все вскрикнули в один голос; но в этом пигмее таился Антей; коснуться мостовой для гамена значит то же, что для великана коснуться земли; не успел Гаврош упасть, как поднялся снова. Он сидел на земле, струйка крови стекала по его лицу; протянув обе руки кверху, он обернулся в ту сторону, откуда раздался выстрел, и запел:»
Я пташка малого размера, И это по вине Вольтера.
Но могут на меня лассо Накинуть по вине… Он не кончил песни. Вторая пуля того же стрелка оборвала её навеки. На этот раз он упал лицом на мостовую и более не шевельнулся… … до тех пор, пока из ослепительного тумана, повисшего прямо перед его глазами, не появился некий предмет, напоминающий костяную шпагу с меховым эфесом. Эфес вытянул, затем вобрал назад когти и сказал ворчливо-добродушным тоном:
— Чего разлёгся, байбак? И в этом тебе виноват Руссо? Подумаешь, девять граммов в сердце: хватайся за меня и пошли! Как говорится — не везёт нам в смерти, повезёт в любви«.»
А если вчитаться в финал «Повести о двух городах»… «Ропот множества голосов, зрелище множества поднятых лиц, шарканье множества ног в толпе, бросившейся с окраин площади к середине и одной сплошной волной затопившей подножие гильотины, — и всему конец…»… То, что я делаю сегодня, — подменяю в смерти своего друга и мужа моей любимой Люси, — это лучше, неизмеримо лучше всего, что я когда-либо делал; покой, который я обрету, это лучше, неизмеримо лучше того, что я когда-либо знал«.»
— Вот сейчас я покажу тебе покой, Сидни Картон. Раздекламировался, чисто актёр Комеди Франсэз. Даже до моей галёрки долетело.
Страница 2 из 3
