В день прибытия мы натягиваем колючие свитера, кутаемся в куртки и идем разбивать базу. К вечеру холм ощетинивается иглами шатров. Наша база — оазис для жителей деревень, выстроившихся в цепочку по правому берегу большой реки. Весна в этих краях промозглая, многоводная: вода с неба, вода по земле. Река теряет берега, мосты превращаются в переправы для рыб.
Добавить в моё избранное
5 мин, 30 сек 2961
Я сажусь за стол напротив Василия, он протягивает банку рыбных консервов — мол, хочешь? Отказываюсь. Говорю, чтобы заполнить голосом тишину:
— А вас что здесь держит?
Василий отходит к шкафу, чем-то шуршит. Возвращается, кладет на стол обрывок пожелтевшей газеты, в правом верхнем углу — клеймо «5.3.79». Пока я читаю, Василий ложится, кряхтит, заворачиваясь в одеяло.
И вдруг… Я иду долго-долго и в конце пути нахожу огромный скелет существа, умершего миллениумы назад. Позвоночник порос травой, на реберных дугах вьют гнезда птицы, а у подножия живет народ. В полых костях народ соорудил себе дома: костяная мебель, костяные стены, костяные потолки. Развел пчел в губчатых запястьях, череп приспособил под теплицы.
Я смотрю на небо и не узнаю созвездий. А когда опускаю голову, то вижу мальчика; он сидит, поджав под себя ноги, и по его голому торсу ползают пчелы. Мальчик жмурится, смеется: щекотно. Говорит: «Мы такие же как ты, только ты видишь сны всех людей, а мы — лишь одного человека. Прижмись щекой к кости и тоже их увидишь. Это сны живого мертвеца».
Кость холодит щеку. Я закрываю глаза, и река выходит из берегов, несет по улицам бурные потоки. Один из домов сминается, складывается, обрушивается — за секунду, за вдох, за удар сердца. Время застывает, воздух становится вязким. Морок. Кажется, моргнешь раз, другой — дом будет на месте, и ты доберешься, вытащишь тех, кому еще рано умирать.
А в газетах потом напишут: «Во время паводка 1979 года в крае погибли 47 человек». В твоей деревне погибли пятеро. И теперь река выходит из берегов каждую весну — словно в память о них.
Я открываю глаза, мальчик говорит:
Как вернешься, скажи ему, чтобы перестал грустить. А то мы уже устали ждать, когда ему приснится что-нибудь хорошее.
Меня трясут за плечо.
А говорила, что никогда не спишь, — смеется Жека.
— Наконец-то проснулся раньше тебя.
Мне не по себе. Смотрю на Василия во все глаза — тот доедает оставшуюся с ночи консерву. На чердаке душно пахнет рыбой. Дождь стих, небо прояснилось. Нам пора обратно.
Перед тем как попрощаться, я говорю Василию: «Не грустите. Они бы этого не хотели». Старик кивает. Чуть помедлив, я благодарю его за мой первый в жизни собственный сон. Пересказываю, неумело подбирая слова. Василий крутит пальцем у виска.
А мне безумно жалко его и народ.
— А вас что здесь держит?
Василий отходит к шкафу, чем-то шуршит. Возвращается, кладет на стол обрывок пожелтевшей газеты, в правом верхнем углу — клеймо «5.3.79». Пока я читаю, Василий ложится, кряхтит, заворачиваясь в одеяло.
И вдруг… Я иду долго-долго и в конце пути нахожу огромный скелет существа, умершего миллениумы назад. Позвоночник порос травой, на реберных дугах вьют гнезда птицы, а у подножия живет народ. В полых костях народ соорудил себе дома: костяная мебель, костяные стены, костяные потолки. Развел пчел в губчатых запястьях, череп приспособил под теплицы.
Я смотрю на небо и не узнаю созвездий. А когда опускаю голову, то вижу мальчика; он сидит, поджав под себя ноги, и по его голому торсу ползают пчелы. Мальчик жмурится, смеется: щекотно. Говорит: «Мы такие же как ты, только ты видишь сны всех людей, а мы — лишь одного человека. Прижмись щекой к кости и тоже их увидишь. Это сны живого мертвеца».
Кость холодит щеку. Я закрываю глаза, и река выходит из берегов, несет по улицам бурные потоки. Один из домов сминается, складывается, обрушивается — за секунду, за вдох, за удар сердца. Время застывает, воздух становится вязким. Морок. Кажется, моргнешь раз, другой — дом будет на месте, и ты доберешься, вытащишь тех, кому еще рано умирать.
А в газетах потом напишут: «Во время паводка 1979 года в крае погибли 47 человек». В твоей деревне погибли пятеро. И теперь река выходит из берегов каждую весну — словно в память о них.
Я открываю глаза, мальчик говорит:
Как вернешься, скажи ему, чтобы перестал грустить. А то мы уже устали ждать, когда ему приснится что-нибудь хорошее.
Меня трясут за плечо.
А говорила, что никогда не спишь, — смеется Жека.
— Наконец-то проснулся раньше тебя.
Мне не по себе. Смотрю на Василия во все глаза — тот доедает оставшуюся с ночи консерву. На чердаке душно пахнет рыбой. Дождь стих, небо прояснилось. Нам пора обратно.
Перед тем как попрощаться, я говорю Василию: «Не грустите. Они бы этого не хотели». Старик кивает. Чуть помедлив, я благодарю его за мой первый в жизни собственный сон. Пересказываю, неумело подбирая слова. Василий крутит пальцем у виска.
А мне безумно жалко его и народ.
Страница 2 из 2
