Плохой, Хороший, Злой

— Здравствуй, Петра. Тебе не идет быть блондинкой.

— Здравствуй, Зейн. В моде светловолосые женщины.

— Да? А какой сейчас год?

— 2012. Ты не представляешь, сколько всего изменилось… — Возможно. Только ты не изменилась.

— Возможно.

— Петра, я устал. Когда ты закончишь все это?

— Я тоже устала. Но ты знаешь правила игры. И ты знаешь, как выиграть.

— Ты называешь это выигрышем?

— Конечно. Твоя Хлоя будет жить.

— А ты?

— А я буду жить с тобой.

— А я?

— А ты будешь меня любить. Таковы условия сделки.

— Сколько у меня есть времени?

— В этот раз сутки.

— Как я могу найти её?

— Зейн, ты слишком много от меня хочешь.

— Хотя бы одну подсказку?

— Она в этом городе.

— Спасибо.

Если бы у этого диалога были свидетели, они бы сильно удивились безразличию в голосе женщины и горечи в голосе мужчины. Они бы также сильно удивились, узнав, что эти двое знают друг друга более пятиста лет. Но свидетелей не было, и мужчина ушел никем незамеченный. А женщина… Она продолжала стоять на месте и смотреть в спину ушедшему. Впрочем, это продолжалось недолго. Некоторое время спустя, она развернулась и вышла из темного парка. Щелкнула зажигалкой, прикурив сигарету, и встала возле обочины с поднятой рукой, в надежде поймать такси.

Первая попавшаяся машина приветливо моргнула фарами и остановилась. Опустилось стекло.

— Девушка, вам куда? — Приятной наружности молодой человек растянул губы в улыбке.

— Гайд-парк, двадцать долларов.

— В такое время?! Впрочем, поехали.

Голос Лондона, старинный великан Биг-Бен, вряд ли сумел бы известить женщину о наступлении полуночи — расстояние до того места, где она находилась, не позволяло прогреметь двенадцатью ударами во всеуслышание. Но ей это и не было нужно. Внутреннее чутье подсказало ей об этом.

Пройдя по извилистым дорожкам до озера Серпентайн, женщина присела на лавочку и приготовилась ждать. Она всегда приходила именно сюда и ждала. Зачем она это делала — никому неизвестно — свидетелей её пути по-прежнему не было. Только ветер ласково трепал ей волосы, и луна светила особенно ярко, как будто старалась отогнать мрачные тени вокруг ночной гостьи.

Тем временем, уже знакомый нам мужчина ворвался в приемное отделение больницы Сейнт Мэри, своими стремительными движениями привлекая внимание медсестер и пациентов. «Торопится, наверное, к жене» — умиленно подумали они и через несколько секунд уже забыли о произошедшем событии. В Лондоне случается всякое, а уж в больницах — тем более.

Мужчина же, не сбавляя темпа, несся по коридорам, но, как-то хаотично. Со стороны могло показаться, что он изображает из себя гончую — так смешно он поводил носом в разные стороны, ну, просто вылитая собака на охоте за лисами. Но, посмеяться про себя над странными выходками чудака было некому, и мужчина продолжил свой путь. На третьем этаже он резко остановился возле палаты номер 66 А. Постоял перед дверью несколько секунд, втягивая в себя воздух. Затем зажмурился, как будто тусклый свет больничных ламп мог приносить дискомфорт его зрению. Внезапно открыл глаза и осторожно открыл дверь. В полумраке палаты были видны очертания койки, медицинских устройств и аппаратов. На прикроватном столике стоял поднос со стаканом воды или лекарством. Подойдя ближе, мужчина включил настенный светильник. Горько вздохнул, проведя рукой по своим волосам, и, как будто постарел разом на десяток лет — так была велика его печаль, отчетливо видная на лице.

На больничной кровати лежала молодая девушка, прикрытая белой, хлопковой простыней до груди. Длинные каштановые волосы разметались по подушкам, шевелясь, будто живые, от прерывистого, тяжелого дыхания больной. Кожа ее светилось той матовой бледностью, которая бывает у людей, страдающих смертельным недугом. На худом, осунувшемся лице девушки остро выступали скулы; тонкие губы казались обескровленными. Не будь ясно, что она действительно жива, а дыхание является первым признаком жизнедеятельности организма, можно было бы подумать, что перед мужчиной лежит фарфоровая кукла, сделанная талантливым и немного безумным художником — так хрупко и невесомо она выглядела.

Мужчина взял ее за руку и прижал к своей груди; по его бесстрастному лицу нельзя было сказать, что он переживает сейчас сильные эмоции, но, в воздухе улавливалась разлитые горечь и страдания.

Они были сейчас очень похожи друг на друга — женщина, молчаливой статуей сидящая на лавочке в Гайд-парке, и мужчина, сдерживающий слезы в больнице Сейнт Мэри. Оба напряженно вглядывались во что-то невидимое перед собой и ждали. И в позе обоих чувствовалось одиночество и тоска; такое обычно бывает хорошо видно по пожилым людям, когда они утром выходят покормить птиц или послушать уличных музыкантов.