Пой, пой, пой, Пой ковбой, Пой пока живой. Не споёт и не скажет уже ничего, Лишь мертвец. Пой, пой, пой, Пой ковбой, Плохой, хороший, злой. А когда будет нужно Эту песню подхватит свинец... Браво (с)...
Добавить в моё избранное
9 мин, 24 сек 14829
Всегда окруженные шумной толпой, они выделяются, как белые вороны — в их глазах видна бесконечная мудрость и сожаление о прожитой жизни.
Время шло, ночная мгла потихоньку передавала свои права рассвету. Улицы оживлялись бесконечными людскими потоками, солнце, по-весеннему теплое, радовало прохожих и заставляло их обмахиваться подручными предметами, но прохожие не роптали — сквозь вечный плотный лондонский туман редко увидишь белый день столь ярко. Повсюду слышался шум машин, людских разговоров; разными мелодиями заливались мобильные телефоны, а им вторили радостные птицы — они чувствовали сильнее разлившуюся в воздухе благодать.
Только в двух местах города было по-прежнему спокойно и кладбищенски тихо — на лавочке около озера Серпентайн и в больничной палате 66 А госпиталя Сейнт Мэри. Но вскоре покой этих безмолвных мест тоже был нарушен.
В шесть часов утра в палату к умирающей девушке зашел врач на плановый осмотр и несказанно удивился присутствию в комнате визитера. Ведомый прежде всего профессиональной этикой, он подошел ближе к кровати больной и сверил медицинские показания приборов. Затем, неспешно измерил давление и пульс своей подопечной и, только после проведения всех этих процедур, обратился к мужчине:
— Вы, наверное, родственник бедняжки?
— Нет, — сухо ответил мужчина, по-прежнему прижимая к груди левую руку девушки.
— Друг? Муж? — выпрашивал доктор, и, не дожидаясь ответов, продолжил — Разрешите представиться, доктор Хэммстор, я занимаюсь лечением мисс Винтер.
— Зейн Доусон, друг Хлои.
Доктор Хэммстор был человеком проницательным и непременно заметил, что мистер Доусон с большим неудовольствием поддерживает разговор. Но, будучи также человеком, щепетильным в вопросах медицины, счел своим долгом выяснить, кто же этот названный друг его пациентки и что он тут, собственно говоря, делает. Не успев произнести речь, достойную полицейского офицера, доктор был прерван Зейном Доусоном.
— Доктор, что с ней?
В голосе мужчины впервые появились горестные эмоции, и, вздохнув, доктор решил отложить допрос на потом. В конце концов это всегда можно перепоручить медсестрам. Ему стало жалко мистера Доусона и он, видя неподдельное страдание на лице собеседника, счел своим долгом смягчиться.
— Видите ли, Зейн, можно я буду вас так называть? Мисс Винтер умирает, у нее рак четвертой степени. К сожалению, мы уже поздно это обнаружили. Ее доставили к нам в больницу вчера поздно ночью уже в бессознательном состоянии. Искренне сочувствую вашему горю, но, мужайтесь, в ближайшее время ее не станет.
При этих словах мужчина вздрогнул, как будто его ударили. Доктору стало неприятно находиться рядом с чужим горем, и, со словами: «можете оставаться здесь, сколько хотите» он вышел из палаты. Внутри мужчины поселилось саднящее чувство утраты, как будто он только что лично погубил молодую девушку. Решив прогнать эти ужасающие в своей навязчивости эмоции, доктор отправился в ординаторскую, надеясь взбодриться за утренним чаем с молоденькими медсестрами.
После его ухода в палате номер 66 А снова появился полог безмолвия, изредка прерываемый хрипами больной. Зейн Доусон некоторое время сидел еще в неподвижности, затем наклонился и приблизился к лицу девушки. Если бы в палате шумел вентилятор или были открыты окна, да так, чтобы был слышен шум на улице, разобрать то, что произнес мужчина не представлялось бы возможным. Но тишина сыграла хорошую службу и были отчетливо слышны слова склонившегося над больничной койкой.
«Знаешь, я не думал, что в этот раз будет так мало времени. Несправедливостью мне кажется и то, что я не могу взглянуть тебе в глаза. В прошлые разы было по-другому, правда? Помнишь, в 1650 мы успели провести вместе целый месяц в пригороде Лондона, прежде, чем ты ушла от меня из-за лихорадки. А в конце восемнадцатого века у нас было только несколько недель счастья. Всегда жалел, что мне тогда не удалось лично убить того грабителя. И никогда не забуду, как ты лежала у меня на руках, истекая кровью… Впрочем, что я о грустном? Представляешь, Петра — блондинка. Ей совсем не идет такой цвет волос, но она сказала, что сейчас так модно. Впрочем, что я о Петре? Любимая, обещаю, в следующий раз я найду тебя быстрее, чтобы чуточку больше подержать тебя в своих объятиях. Я чувствую, как твое сердце замедляет ход, скоро тебя не станет. Меня не станет. Прости, что я снова о ней, но мне сейчас даже немного жаль Петру. И прости еще раз, за то, что я уйду. Мне кажется, она находит себе хоть какое-то утешение в том, что мы вместе в смерти» После сего странного монолога мужчина легонько, прощаясь, поцеловал девушку в губы. Резко выпрямился, развернулся и быстрым шагом вышел из палаты. Возвращающийся из ординаторской доктор Хэммстор хотел было остановить друга своей пациентки, но, видя в каком тот настроении идет к выходу, передумал, философски рассудив, что он вряд ли сможет помочь чужому горю.
Время шло, ночная мгла потихоньку передавала свои права рассвету. Улицы оживлялись бесконечными людскими потоками, солнце, по-весеннему теплое, радовало прохожих и заставляло их обмахиваться подручными предметами, но прохожие не роптали — сквозь вечный плотный лондонский туман редко увидишь белый день столь ярко. Повсюду слышался шум машин, людских разговоров; разными мелодиями заливались мобильные телефоны, а им вторили радостные птицы — они чувствовали сильнее разлившуюся в воздухе благодать.
Только в двух местах города было по-прежнему спокойно и кладбищенски тихо — на лавочке около озера Серпентайн и в больничной палате 66 А госпиталя Сейнт Мэри. Но вскоре покой этих безмолвных мест тоже был нарушен.
В шесть часов утра в палату к умирающей девушке зашел врач на плановый осмотр и несказанно удивился присутствию в комнате визитера. Ведомый прежде всего профессиональной этикой, он подошел ближе к кровати больной и сверил медицинские показания приборов. Затем, неспешно измерил давление и пульс своей подопечной и, только после проведения всех этих процедур, обратился к мужчине:
— Вы, наверное, родственник бедняжки?
— Нет, — сухо ответил мужчина, по-прежнему прижимая к груди левую руку девушки.
— Друг? Муж? — выпрашивал доктор, и, не дожидаясь ответов, продолжил — Разрешите представиться, доктор Хэммстор, я занимаюсь лечением мисс Винтер.
— Зейн Доусон, друг Хлои.
Доктор Хэммстор был человеком проницательным и непременно заметил, что мистер Доусон с большим неудовольствием поддерживает разговор. Но, будучи также человеком, щепетильным в вопросах медицины, счел своим долгом выяснить, кто же этот названный друг его пациентки и что он тут, собственно говоря, делает. Не успев произнести речь, достойную полицейского офицера, доктор был прерван Зейном Доусоном.
— Доктор, что с ней?
В голосе мужчины впервые появились горестные эмоции, и, вздохнув, доктор решил отложить допрос на потом. В конце концов это всегда можно перепоручить медсестрам. Ему стало жалко мистера Доусона и он, видя неподдельное страдание на лице собеседника, счел своим долгом смягчиться.
— Видите ли, Зейн, можно я буду вас так называть? Мисс Винтер умирает, у нее рак четвертой степени. К сожалению, мы уже поздно это обнаружили. Ее доставили к нам в больницу вчера поздно ночью уже в бессознательном состоянии. Искренне сочувствую вашему горю, но, мужайтесь, в ближайшее время ее не станет.
При этих словах мужчина вздрогнул, как будто его ударили. Доктору стало неприятно находиться рядом с чужим горем, и, со словами: «можете оставаться здесь, сколько хотите» он вышел из палаты. Внутри мужчины поселилось саднящее чувство утраты, как будто он только что лично погубил молодую девушку. Решив прогнать эти ужасающие в своей навязчивости эмоции, доктор отправился в ординаторскую, надеясь взбодриться за утренним чаем с молоденькими медсестрами.
После его ухода в палате номер 66 А снова появился полог безмолвия, изредка прерываемый хрипами больной. Зейн Доусон некоторое время сидел еще в неподвижности, затем наклонился и приблизился к лицу девушки. Если бы в палате шумел вентилятор или были открыты окна, да так, чтобы был слышен шум на улице, разобрать то, что произнес мужчина не представлялось бы возможным. Но тишина сыграла хорошую службу и были отчетливо слышны слова склонившегося над больничной койкой.
«Знаешь, я не думал, что в этот раз будет так мало времени. Несправедливостью мне кажется и то, что я не могу взглянуть тебе в глаза. В прошлые разы было по-другому, правда? Помнишь, в 1650 мы успели провести вместе целый месяц в пригороде Лондона, прежде, чем ты ушла от меня из-за лихорадки. А в конце восемнадцатого века у нас было только несколько недель счастья. Всегда жалел, что мне тогда не удалось лично убить того грабителя. И никогда не забуду, как ты лежала у меня на руках, истекая кровью… Впрочем, что я о грустном? Представляешь, Петра — блондинка. Ей совсем не идет такой цвет волос, но она сказала, что сейчас так модно. Впрочем, что я о Петре? Любимая, обещаю, в следующий раз я найду тебя быстрее, чтобы чуточку больше подержать тебя в своих объятиях. Я чувствую, как твое сердце замедляет ход, скоро тебя не станет. Меня не станет. Прости, что я снова о ней, но мне сейчас даже немного жаль Петру. И прости еще раз, за то, что я уйду. Мне кажется, она находит себе хоть какое-то утешение в том, что мы вместе в смерти» После сего странного монолога мужчина легонько, прощаясь, поцеловал девушку в губы. Резко выпрямился, развернулся и быстрым шагом вышел из палаты. Возвращающийся из ординаторской доктор Хэммстор хотел было остановить друга своей пациентки, но, видя в каком тот настроении идет к выходу, передумал, философски рассудив, что он вряд ли сможет помочь чужому горю.
Страница 2 из 3
