Его лихорадило. Бросало то в холод, то в жар. Он уже потерял счет дням, проведенным здесь. Ох, это окаянное здесь.
Добавить в моё избранное
5 мин, 51 сек 1747
Он не справился. Почти провалил задание и теперь уже не столь важно, жив он или нет. Смертный приговор ему уже подписали. Так какая разница, где подыхать? В этой сырой, каменой клетушке или же там, по ту сторону океана, в дорогой обстановке кабинете Безымянного Наставника?
Ему было все равно. Он знал, за ним никто не придет. Он теперь никому не нужен. Особо важной информацией он не владел, а если бы она у него и была, то, что-то близко к гордости и остаткам чести никогда не позволит ему предать Агентство.
Эатера может бросить тебя, растоптать, пожертвовать тобой, как фигуркой в шахматной партии. Но вот ты, никогда не сможешь пойти против нее.
К его собственному неудовольствию и иронии, с этим ничего нельзя поделать. Не вытравить из сознания все то, чему его с таким упорством обучали в Эатере.
— Хех, вот так и закончиться твоя история, Зверь, — хриплым, болезненным голосом произнес он.
Сырость, темнота и лихорадка, вот его новые спутники. Они же будут проводить агента Кио Анастере, по кличке Зверь, личный номер N 134891, в последний путь.
Он мог бы бежать, но зачем? Какая разница, где и когда, ведь, по сути, он уже мертв.
Допросы, пытки и разговоры по душам давно уже закончились. Ему порой даже казалось, что о нем все забыли. Наверно так оно и есть.
Безразличие и самоирония развлекали его серыми, тусклыми буднями. Он ждал, ждал, ни на что не надеясь, ни во что не веря, просто ждал.
Смерть никогда не казалась ему столь страшной особой. Да и как можно бояться этой печальной леди, с глазами цвета грозового неба?
Наверно он сошел с ума… и уже давно. Как часто он видел тень этой дамы, обрывая чью-то жизнь или безрассудно рискуя своей? Не счесть! И прохладно-горький привкус близости смерти на губах, он давно уже научился ценить подобно изысканному букету красного вина.
Все кончено. Финита ля комедия. И когда ему напрочь надоест убогая, ущербная повседневность его существования, он с легкостью оборвет эту череду одиноких и холодных будней. На свете существует тысячи способов самоубийства и найти из них подходящий не такая уж проблема.
Пока же… он впервые так долго был наедине с самим собой, тет-а-тет со своими мыслями и безумием.
О да, он безумец! Таким его сделали и лишних угрызений совести он по этому поводу никогда не испытывал. Да и есть ли у него эта окаянная совесть? Возможно, прошептало нечто на грани сознания. Его личное сумасшествие, его голос во тьме, сопровождающий на протяжении всей жизни.
Голос, так часто зовущий его по имени. Шесть букв, казалось навсегда вычеркнутые из летописи жизни. Его имя. Как нечто сокровенное и настолько родное, будто отголосок или эхо его давно заблудшей в перипетиях мешанины образов, души.
В мире больше нет никого, кто знал его имя. Они все умерли. Родители, тетя, куратор, друзья.
Вся его группа мертва. И он тоже мертв. Его нет… и только голос, зовущий его по имени, является веским основание полагать, что он еще на этом свете.
Как часто в ночных кошмарах, ему казалось, что он уже мертв. И все что его окружает — это кара, его расплата. Его вечное посмертие, долгое, безысходное, бесконечное.
И тогда, в минуты самого горького и безумного отчаянья, он смеялся, захлебываясь криком, до боли в голосовых связках.
Смеялся, потому что плакать разучился давным-давно… тогда, когда потерял право на свое имя. Теперь оно для него нечто вроде невиданного сокровища, коснуться которого он никогда не сможет. И только личное сумасшествие — спокойно прохладный голос, иногда зовущий его, только оно приближает Кио к имени… И всему тому, что так безраздельно, все объятно связано с ним.
Раньше Кио запрещал себе думать, вспомнить об этом, а теперь, почему бы и нет?
Имя, как маленький ключик к потаенной двери в самой глубине его сознания отчаянно и страстно манит его. И так порой ему хотелось поддаться, открыть ту дверь, войти и… никогда не выходить.
Но… что, же его еще держит в этой сырой, убогой клетушке? Быть может осознание того, что если он уйдет туда, то потеряет свой разум и ранее тщательно контролируемое безумие, захватит его до конца, без остатка.
— Я не сошел с ума, я не сошел с ума, — горячий шепот разбивает тишину камеры, как отчаянный крик чей-то души.
И снова безразличие окутывает его, пеленая в свои смертельные объятья.
Внезапно, с неприятным скрипом и ослепляющим светом открывается дверь.
— Ну, здравствуй, Кио, — раздался до боли знакомый голос.
— Наставник, Алура, — иронично ответил бледный мужчина, поднимая взгляд на неожиданную гостью.
— Узнал, — в ее бархатистом голосе звучало удовлетворение.
— Иди можешь?
Он попробовал подняться, но сил оказалось слишком мало. Кио безвольно сполз на пол.
— Понятно, — неопределенно произнесла она, — Что же, в таком случае, прошу прощения.
Ему было все равно. Он знал, за ним никто не придет. Он теперь никому не нужен. Особо важной информацией он не владел, а если бы она у него и была, то, что-то близко к гордости и остаткам чести никогда не позволит ему предать Агентство.
Эатера может бросить тебя, растоптать, пожертвовать тобой, как фигуркой в шахматной партии. Но вот ты, никогда не сможешь пойти против нее.
К его собственному неудовольствию и иронии, с этим ничего нельзя поделать. Не вытравить из сознания все то, чему его с таким упорством обучали в Эатере.
— Хех, вот так и закончиться твоя история, Зверь, — хриплым, болезненным голосом произнес он.
Сырость, темнота и лихорадка, вот его новые спутники. Они же будут проводить агента Кио Анастере, по кличке Зверь, личный номер N 134891, в последний путь.
Он мог бы бежать, но зачем? Какая разница, где и когда, ведь, по сути, он уже мертв.
Допросы, пытки и разговоры по душам давно уже закончились. Ему порой даже казалось, что о нем все забыли. Наверно так оно и есть.
Безразличие и самоирония развлекали его серыми, тусклыми буднями. Он ждал, ждал, ни на что не надеясь, ни во что не веря, просто ждал.
Смерть никогда не казалась ему столь страшной особой. Да и как можно бояться этой печальной леди, с глазами цвета грозового неба?
Наверно он сошел с ума… и уже давно. Как часто он видел тень этой дамы, обрывая чью-то жизнь или безрассудно рискуя своей? Не счесть! И прохладно-горький привкус близости смерти на губах, он давно уже научился ценить подобно изысканному букету красного вина.
Все кончено. Финита ля комедия. И когда ему напрочь надоест убогая, ущербная повседневность его существования, он с легкостью оборвет эту череду одиноких и холодных будней. На свете существует тысячи способов самоубийства и найти из них подходящий не такая уж проблема.
Пока же… он впервые так долго был наедине с самим собой, тет-а-тет со своими мыслями и безумием.
О да, он безумец! Таким его сделали и лишних угрызений совести он по этому поводу никогда не испытывал. Да и есть ли у него эта окаянная совесть? Возможно, прошептало нечто на грани сознания. Его личное сумасшествие, его голос во тьме, сопровождающий на протяжении всей жизни.
Голос, так часто зовущий его по имени. Шесть букв, казалось навсегда вычеркнутые из летописи жизни. Его имя. Как нечто сокровенное и настолько родное, будто отголосок или эхо его давно заблудшей в перипетиях мешанины образов, души.
В мире больше нет никого, кто знал его имя. Они все умерли. Родители, тетя, куратор, друзья.
Вся его группа мертва. И он тоже мертв. Его нет… и только голос, зовущий его по имени, является веским основание полагать, что он еще на этом свете.
Как часто в ночных кошмарах, ему казалось, что он уже мертв. И все что его окружает — это кара, его расплата. Его вечное посмертие, долгое, безысходное, бесконечное.
И тогда, в минуты самого горького и безумного отчаянья, он смеялся, захлебываясь криком, до боли в голосовых связках.
Смеялся, потому что плакать разучился давным-давно… тогда, когда потерял право на свое имя. Теперь оно для него нечто вроде невиданного сокровища, коснуться которого он никогда не сможет. И только личное сумасшествие — спокойно прохладный голос, иногда зовущий его, только оно приближает Кио к имени… И всему тому, что так безраздельно, все объятно связано с ним.
Раньше Кио запрещал себе думать, вспомнить об этом, а теперь, почему бы и нет?
Имя, как маленький ключик к потаенной двери в самой глубине его сознания отчаянно и страстно манит его. И так порой ему хотелось поддаться, открыть ту дверь, войти и… никогда не выходить.
Но… что, же его еще держит в этой сырой, убогой клетушке? Быть может осознание того, что если он уйдет туда, то потеряет свой разум и ранее тщательно контролируемое безумие, захватит его до конца, без остатка.
— Я не сошел с ума, я не сошел с ума, — горячий шепот разбивает тишину камеры, как отчаянный крик чей-то души.
И снова безразличие окутывает его, пеленая в свои смертельные объятья.
Внезапно, с неприятным скрипом и ослепляющим светом открывается дверь.
— Ну, здравствуй, Кио, — раздался до боли знакомый голос.
— Наставник, Алура, — иронично ответил бледный мужчина, поднимая взгляд на неожиданную гостью.
— Узнал, — в ее бархатистом голосе звучало удовлетворение.
— Иди можешь?
Он попробовал подняться, но сил оказалось слишком мало. Кио безвольно сполз на пол.
— Понятно, — неопределенно произнесла она, — Что же, в таком случае, прошу прощения.
Страница 1 из 2
