Феофан

Ноги по колено вязнут в снегу, оставляя предательскую борозду. Преследователям не составит труда, после того как они раскусят обманный манёвр Василия, найти беглецов, то есть нас, по вспаханному валенками девственно чистому, белому ковру.

«Бабах»… — гулкий звук далёкого выстрела, перекрывая бешеный стук сердца, доносится до слуха.

Феофан, воткнув посох в снег, перекрестившись, шепчет:

— Упокой, Господи, душу убиенного инока Василия.

— Да нет, — хриплю в ответ осипшим горлом, — пугают. Наверное… — Василий это. Точно знаю, — с придыханием перечит владыка.

Правая рука занята не очень-то тяжёлой, но, вызывающей доверие, ношей. За время нашего короткого знакомства Феофан показал себя как истинный прозорливец и я крещусь левой: «Лучше так, чем вообще никак».

Василий был славный малый. Впрочем, не такой уж и малый, даже совсем наоборот. Настоящий богатырь — воин Христов. Ростом под два метра, косая сажень в плечах, а вот лицо — добродушно открытое, с вечно смеющимся взором. Даже когда тот стоял поглощённый молитвой, взгляд его оставался задорно-озорным, что поначалу меня несколько смущало. Как известно: глаза — зеркало души, и в случае с монахом Василием утверждение это было верно — как никогда.

Одновременно со звуком выстрела мне вспоминается знакомство с иноками:

Шёл я в Пермь. Накануне, с оказией, получил от сестры весточку — матушка наша серьёзно приболела. До утра, промаявшись в тревожных думах, решил ехать в Москву. А так как попутчиков не нашлось, то утеплившись, побрёл в одиночку. В общем-то, путь недалёк да известен, к вечеру должен поспеть, однако аккурат на его половине внезапно разверзлись небеса. Снег встал стеной. Поднимая непроглядную пелену, налетел пронизывающий ветер, дороги в мгновение ока не стало, а чуть погодя — это был настоящий буран, и, расшвыряв холодные комья, размазав их по окружающей яви, для меня он превратился в личный конец света.

Долго шёл, коротко ли? — не ведаю. Небесная вакханалия да бедлам нахлынувших мыслей, сбили с пути, и затеряли во времени. Убрёл — чёрт знает куда.

Выбираюсь из очередного сугроба, и вдруг, ноги перестают меня слушаться, одновременно с этим необычным ощущением жажда жить резко уходит, уступая место совершенному безразличию. Странно, но даже думы, кои со вчерашнего так беспорядочно метались, и те покинули голову. Остался лишь невнятный стук сердца, тяжёлое дыхание и завывания бури.

— Спать… спать… спать… — падаю под одинокой сосной, весь скукожившись, застываю. Только замёрзшие губы, невзирая на внезапную дрёму, беззвучно шепчут молитву.

Я почти готов отдать Богу душу, но тут, меня тормошат, а туман разума разрезает озабоченный голос:

— Брат, ты как там? Живой?

Мне повезло — оказался я близ землянки отшельника, где временно обитали два монаха и цельный епископ. Иноки меня отогрели, накормили, а так как вьюга бушевала три дня, то коротали ненастье мы вместе.

Хозяина жилища спасители мои не застали, вот и решили того подождать. Как потом выяснилось, от смерти избавил меня Феофан. Стоя на молитве, тот прямо посреди очередного псалма, велел своим спутникам идти к приметной кривой сосне, при этом непреклонно заметив: «Поспешайте, раб божий там, того и гляди, бедняга, замёрзнет».

Иноки, сопровождавшие епископа Соликамского викария Пермской епархии Феофана, Матфей и Василий, внешностью своею дюже разнились. Один: молодой, высокий, крепкий богатырь с весёлым взором и добродушным лицом, другой: сухонький, поджарый мужичок моих лет, с цепкими, задумчивыми глазами.

У монахов имелись кое-какие припасы, так что мы не голодали. Как правило, начало, и окончание трапез Феофан освящал кратким молитвословием, да и вообще, молились иноки много. Я к ним присоединялся, поначалу от нечего делать, потом как-то втянулся, и это мне даже понравилось. То ли дело было в словах. То ли в чтеце — архиепископ сам проговаривал правила, причём, наизусть. То ли так на меня влияло окружающее: сквозь дверь завывающий ветер, озаряемая одинокой свечой убогая землянка, причудливые отблески пламени по лику Пресвятой Богородицы, может, всё вкупе — не знаю. Впрочем, не суть, главное то, что попадал я в какой-то другой, горний мир и это завораживало.

Под конец невольного заточения владыка вновь меня поразил. Пурга и не думала заканчиваться, а он вдруг выдаёт: «Скоро выглянет солнце».

Чуть погодя вой ветра резко затих, а когда мы дружно высыпали наружу, то совершенно ослепли — свет после сумрака помещения, отражаясь в сверкающих белых кристаллах, был нестерпим.

Затворника, к которому епископ пришёл за советом, спасители мои не дождались, и, как улеглась метель, мы вместе тронулись в путь.

«Сколько было Василию? Лет двадцать пять. Нет, наверное, меньше».

Архиерей оступается, и я, непомерным усилием, ему не позволяю упасть. Скалы приближаются, но очень неторопливо.