— Вставай, владыка, давай… осталось совсем чуть-чуть, — наклоняюсь к Феофану и из последних сил поднимаю измученного старика. Закидываю его руку на плечи, обхватываю за пояс, и мы опять ковыляем к спасительным скалам…
Добавить в моё избранное
6 мин, 47 сек 6204
Мы, словно убогие пилигримы, настырно пробираемся сквозь снежную пелену к вожделенной цели. Даже у меня силы и то на исходе, а что говорить о старике. Погоня длится давно. Как зимнее солнышко мазнуло по верхушкам заснеженных сосен, так и началось, сейчас же далеко за полдень, почти ранний вечер.
«Быстрей бы закончился этот чёртов день, — промелькнула мысль.»
— В темноте есть надежда уйти«.»
— Не поминай рогатого, не к добру это… — сквозь одышку слышу голос владыки и уже не удивляюсь, что тому известны мои тревожные думы. Изумление осталось в землянке безымянного старца.
Порыв ветра, швырнув добрую порцию снега, играя, поспешил дальше. Валимся в изнеможении. Преследователей пока не видно, но это только пока: «Вот же, прилипчивые душегубы, … хотя, чего бы им унывать? — Они же верхом».
В голову лезет всякая чепуха:
Вспоминается, как я впервые взбирался на коня. Удалось это лишь попытки с пятой. Годиков тогда мне было шесть — от горшка два вершка, а Гром, так звали скакуна: рослый, неосёдланный, потный. Соскальзывал на землю я больно, да и позже попало мне знатно, однако в стремительном галопе, лицом разрезаемый воздух — того поистине стоил. Вымученная улыбка касается губ, но свежий удар пронизывающего ветра её тут же уносит: «Надо идти, иначе замёрзнем — нынче морозно»… Переворачиваюсь на четвереньки и с трудом поднимаю измученного Феофана.
На горизонте появляются наши загонщики: «В скалах конным не пройти — надобно поднажать». Владыка, заметив погоню, подключает последние силы, и мы чуть быстрей ковыляем к призрачному спасению в тщетной надежде поспеть.
«Кто же это такие? И что им надобно-то?» — волоча старика, размышляю я, переставляя непослушные ноги. Похоже, из нашей компании только мне сие неизвестно. Как-то не до расспросов — всё бегом да бегом.
То, что злодеи вооружены, стало понятно вместе с донёсшимся от замёрзшей реки надрывным криком Матфея: «Бе-ги-те»… — а прозвучавший вслед, словно гром среди ясного неба, выстрел оборвал этот вопль.
Ну, мы и побежали. Хорошо нам помог лесной бурелом — конные не прошли. Как мне показалось, сквозь мешающие их рассмотреть стволы деревьев, преследователей было человек пятнадцать.
Щерящиеся в небо скалы приближаются, но очень — очень неспешно. Ветер доносит улюлюканье бандитов, и я осознаю: «Никак не успеть»… Бережно опускаю Феофана. Он, тяжело дыша, заваливается на снежную перину: «Не буду ему мешать, пусть старик отдохнёт».
Скидываю тулуп, крепко стискиваю посох, коим владыка помогал себе при ходьбе и делаю пару шагов к ненадолго пропавшим в близкой низинке всадникам.
Над снегом появляются папахи… морды коней. Растерянно смотрю на чёрные дыры винтовочных стволов, замечаю красные околыши головных уборов и, раскатом близкого выстрела, получаю удар по ушам. Мощный толчок — меня бросает назад. Не удержавшись на моментально ставших ватными ногах, словно то дерево, падаю плахой. Архиерей бережно ловит мою голову на безвольно расслабленной шее. Всадники нас окружают: «Это красные — точно… — никаких сомнений».
Не больно — совсем, токмо тело не слушается. Кровавая пелена застилает глаза. В ушах хрип загнанных коней и довольный галдёж пролетариев. Мысли путаются… Страшная картина вдруг встаёт перед взором: епископ Феофан, в одном подряснике, полностью покрытый толстым слоем льда уходит в прорубь. Мучители его достают, кидают навзничь и подкованными сапогами с остервенением пинают сухое, старческое тело. Сковавшая владыку корка крошится, красиво брызгая сверкающими льдинками. Руки, ноги его связаны. Ни звука, ни стона и безмятежность на избитом лице — это извергов бесит. Мучители швыряют Феофана в чёрную воду и вновь его достают. Экзекуция продолжается до тех пор, пока звери не выбиваются из сил. И вот, под зловещий гогот стаи, владыка уже навсегда уходит ко дну. Вижу сквозь толщу реки: его спокойный, задумчивый взгляд, он ободряюще кивает и наваждение пропадает.
— Отче, а тебя ведь утопят, — вынырнув из небытия, шепчу в ухо склонившемуся надо мной старику.
— На всё Божья Воля… — гул затухающего разума заглушает окончание фразы.
Снова видение: растерзанная империя, в образе расхристанной красавицы, бьётся в смертельной агонии. Вокруг, скрежеща зубами, столпились алые черти. Бегу ей на выручку… — ни на аршин не приблизился. Ноги в какой-то тягучей воде… неимоверным усилием прыгаю на ближайшего беса. Пытаюсь вцепиться в мерзкое горло. Не успеваю. Беспроглядная тьма, накатывая ледяной волной, окончательно отключает сознание — я покидаю этот бренный мир… То были первые, пробные шаги красной инквизиции. Под стук копыт, с запада на восток, шёл кровавый, тысяча девятьсот восемнадцатый год.
«Быстрей бы закончился этот чёртов день, — промелькнула мысль.»
— В темноте есть надежда уйти«.»
— Не поминай рогатого, не к добру это… — сквозь одышку слышу голос владыки и уже не удивляюсь, что тому известны мои тревожные думы. Изумление осталось в землянке безымянного старца.
Порыв ветра, швырнув добрую порцию снега, играя, поспешил дальше. Валимся в изнеможении. Преследователей пока не видно, но это только пока: «Вот же, прилипчивые душегубы, … хотя, чего бы им унывать? — Они же верхом».
В голову лезет всякая чепуха:
Вспоминается, как я впервые взбирался на коня. Удалось это лишь попытки с пятой. Годиков тогда мне было шесть — от горшка два вершка, а Гром, так звали скакуна: рослый, неосёдланный, потный. Соскальзывал на землю я больно, да и позже попало мне знатно, однако в стремительном галопе, лицом разрезаемый воздух — того поистине стоил. Вымученная улыбка касается губ, но свежий удар пронизывающего ветра её тут же уносит: «Надо идти, иначе замёрзнем — нынче морозно»… Переворачиваюсь на четвереньки и с трудом поднимаю измученного Феофана.
На горизонте появляются наши загонщики: «В скалах конным не пройти — надобно поднажать». Владыка, заметив погоню, подключает последние силы, и мы чуть быстрей ковыляем к призрачному спасению в тщетной надежде поспеть.
«Кто же это такие? И что им надобно-то?» — волоча старика, размышляю я, переставляя непослушные ноги. Похоже, из нашей компании только мне сие неизвестно. Как-то не до расспросов — всё бегом да бегом.
То, что злодеи вооружены, стало понятно вместе с донёсшимся от замёрзшей реки надрывным криком Матфея: «Бе-ги-те»… — а прозвучавший вслед, словно гром среди ясного неба, выстрел оборвал этот вопль.
Ну, мы и побежали. Хорошо нам помог лесной бурелом — конные не прошли. Как мне показалось, сквозь мешающие их рассмотреть стволы деревьев, преследователей было человек пятнадцать.
Щерящиеся в небо скалы приближаются, но очень — очень неспешно. Ветер доносит улюлюканье бандитов, и я осознаю: «Никак не успеть»… Бережно опускаю Феофана. Он, тяжело дыша, заваливается на снежную перину: «Не буду ему мешать, пусть старик отдохнёт».
Скидываю тулуп, крепко стискиваю посох, коим владыка помогал себе при ходьбе и делаю пару шагов к ненадолго пропавшим в близкой низинке всадникам.
Над снегом появляются папахи… морды коней. Растерянно смотрю на чёрные дыры винтовочных стволов, замечаю красные околыши головных уборов и, раскатом близкого выстрела, получаю удар по ушам. Мощный толчок — меня бросает назад. Не удержавшись на моментально ставших ватными ногах, словно то дерево, падаю плахой. Архиерей бережно ловит мою голову на безвольно расслабленной шее. Всадники нас окружают: «Это красные — точно… — никаких сомнений».
Не больно — совсем, токмо тело не слушается. Кровавая пелена застилает глаза. В ушах хрип загнанных коней и довольный галдёж пролетариев. Мысли путаются… Страшная картина вдруг встаёт перед взором: епископ Феофан, в одном подряснике, полностью покрытый толстым слоем льда уходит в прорубь. Мучители его достают, кидают навзничь и подкованными сапогами с остервенением пинают сухое, старческое тело. Сковавшая владыку корка крошится, красиво брызгая сверкающими льдинками. Руки, ноги его связаны. Ни звука, ни стона и безмятежность на избитом лице — это извергов бесит. Мучители швыряют Феофана в чёрную воду и вновь его достают. Экзекуция продолжается до тех пор, пока звери не выбиваются из сил. И вот, под зловещий гогот стаи, владыка уже навсегда уходит ко дну. Вижу сквозь толщу реки: его спокойный, задумчивый взгляд, он ободряюще кивает и наваждение пропадает.
— Отче, а тебя ведь утопят, — вынырнув из небытия, шепчу в ухо склонившемуся надо мной старику.
— На всё Божья Воля… — гул затухающего разума заглушает окончание фразы.
Снова видение: растерзанная империя, в образе расхристанной красавицы, бьётся в смертельной агонии. Вокруг, скрежеща зубами, столпились алые черти. Бегу ей на выручку… — ни на аршин не приблизился. Ноги в какой-то тягучей воде… неимоверным усилием прыгаю на ближайшего беса. Пытаюсь вцепиться в мерзкое горло. Не успеваю. Беспроглядная тьма, накатывая ледяной волной, окончательно отключает сознание — я покидаю этот бренный мир… То были первые, пробные шаги красной инквизиции. Под стук копыт, с запада на восток, шёл кровавый, тысяча девятьсот восемнадцатый год.
Страница 2 из 2
