Гришка, как мог, сдерживал плач, потому что взрослый, потому что не боится, потому что пацаны засмеют. Правда, пацанов здесь не было, и от этого становилось только страшнее. Он знал, что его ждет: уже слышен гул, и все ближе скрежет плохо смазанных колес…
Добавить в моё избранное
8 мин, 38 сек 1507
Здесь не было мебели, а кафельный пол напоминал о больнице. Стены скрывала густая, как нефть, темнота. Робкий свет струился лишь из смотровых окон под потолком и ложился на непонятную конструкцию, вроде конвейера, которая кончалась черными воротцами. А еще пахло чем-то сладким и смолистым.
Егорова словно сквозь землю провалилась. Она могла спрятаться где-нибудь, но искать ее в этом странном месте желания не возникало. Гришка позвал девочку, почему-то шепотом, и только сейчас понял, что его смущало с самого начала. Здесь было тихо. Так тихо, что даже закладывало уши. И никакого скрежета, скрипа, хруста ломающихся деревьев. Возможно ли, что гроб отстал? Возможно ли, что просьба о прощении сработала? И мальчик тут же сам себе ответил: конечно, возможно! Он ведь попросил прощения! Пускай на бегу, но, наверное, и так считается. Значит, теперь он хороший, и его не заберут.
Тут что-то неуловимое мелькнуло сзади. Гришка обернулся, но никого не увидел. Более того — входная дверь куда-то исчезла! Почувствовав неладное, он снова посмотрел на центр комнаты и обмер.
Прямо на ленте конвейера стоял гроб. Причем, не просто стоял — в искаженном свете он нависал всей своей лакированной громадой. Траурная бахрома, обвившая край крышки, казалось, шипела и вибрировала, как настоящая змея, готовая к броску. Гроб завораживал, притягивал внимание, и даже солнечные лучи пропадали, падая на его поверхность. А ведь внутри кто-то лежал… Внезапно Гришка все понял — и что это за место, и чей это гроб. От отчаяния и бессилия подогнулись колени, мальчик рухнул на пол. План не сработал, он все еще плохой, и его заберут. В ту же секунду где-то щелкнуло, а крышка гроба плавно откатилась в сторону. Гришка почувствовал, как неведомая сила подхватила его и понесла по воздуху. Он замахал руками и ногами, при этом понимая, что толку не будет никакого.
— В атаку, не сдаваться! — воспроизвел Робик очередную записанную фразу и, облетев мальчика, попытался толкать его в обратную сторону, только мощности игрушечных двигателей не хватало.
Гришка зажмурился, но что-то давило на глаза, и, когда сопротивляться стало невозможно, он открыл их и обнаружил, что висит прямо над мертвецом. Это была старушка. Ее тело безмятежно покоилось в гробу, вот только до тряски пугало лицо — чужеродное, стылое, безжизненное, как маска. Гришка рванулся раз-другой, но, убедившись, что все попытки тщетны, запищал. Покойница как будто ждала именно этого. Медленно, словно не мертвую плоть, а какой-то механизм, раскрыла она свои веки и перевела взгляд на Гришку. Ее губы сложились в подобие улыбки, обнажив пожелтевшие зубы, и изо рта пахнуло сыростью и могильной землей.
— Григорий, пойдем гулять! — раздался потусторонний голос.
Только непонятно было, кто говорил: то ли старуха, то ли створки конвейерных ворот, то ли темнота в углах. И тут Гришка забился в истерике.
— Баба, нет! — заорал он.
— Не оживай, пожалуйста! Будь мертвой! Прошу тебя, баба! Не оживай! Я не хочу смотреть! Уходи, уходи! Робик, спаси меня! Робик! Мама! Уведите меня отсюда! Мамааааа!
Комнату наполнило скрежетом, треском, скрипом, шипением, жужжанием Робика, пытающегося расстрелять гроб, и вскоре вопли Гришки утонули в этой жуткой какофонии, взорвавшей былую тишину.
Ворота конвейера открылись, языки пламени полыхнули наружу, и повалил едкий дым. Жилистая рука старухи обхватила горло мальчика и потащила за собой прямо в печь.
— Бабушка! Не-е-е-е-ет!
Гришка рывком вскочил с постели, скинув на пол насквозь промокшее одеяло. Сердце барабанной дробью стучало в груди. Но теперь все было позади. Он стоял посреди спальной комнаты, среди кроватей его одногруппников. Где-то там, ближе к окну, спала Егорова.
Гришка знал, что делать. На цыпочках, чтобы никого не разбудить, он пробрался к девочке, мирно посапывавшей во сне. Рядом с ней прикорнул оставшийся без лапы мишутка.
Гришка легонько потряс Егорову за плечо, чтобы разбудить. Девочка проснулась и раздраженно спросила:
— Чего тебе, Наумов?
— Послушай, Егорова, это я лапу мишке твоему оторвал. Я честно нечаянно! Прости меня, пожалуйста, я больше так не буду, — на одном дыхании выпалил Гришка.
Заметив, что Егорова скроила капризную мину, он попытался исправить ситуацию и, собравшись силами, предложил самое дорогое, что у него было:
— Ну, хочешь… можешь оторвать руку Робику.
— Знаешь что, Наумов? — злобно отозвалась Егорова.
— Я все расскажу Пал Палычу и больше с тобой дружить не буду!
По оформленному с казенным изяществом коридору шел куратор пилотной группы Павел Павлович Малков. Он прижимал к груди трехстраничный доклад, предназначенный начальнику Детского корпуса — профессору Минченко. Ничего нового в нем не было.
Теперь угроза ведения войн внутри человеческого разума стала как никогда реальной, поэтому подняли вопрос: как ей противостоять?
Егорова словно сквозь землю провалилась. Она могла спрятаться где-нибудь, но искать ее в этом странном месте желания не возникало. Гришка позвал девочку, почему-то шепотом, и только сейчас понял, что его смущало с самого начала. Здесь было тихо. Так тихо, что даже закладывало уши. И никакого скрежета, скрипа, хруста ломающихся деревьев. Возможно ли, что гроб отстал? Возможно ли, что просьба о прощении сработала? И мальчик тут же сам себе ответил: конечно, возможно! Он ведь попросил прощения! Пускай на бегу, но, наверное, и так считается. Значит, теперь он хороший, и его не заберут.
Тут что-то неуловимое мелькнуло сзади. Гришка обернулся, но никого не увидел. Более того — входная дверь куда-то исчезла! Почувствовав неладное, он снова посмотрел на центр комнаты и обмер.
Прямо на ленте конвейера стоял гроб. Причем, не просто стоял — в искаженном свете он нависал всей своей лакированной громадой. Траурная бахрома, обвившая край крышки, казалось, шипела и вибрировала, как настоящая змея, готовая к броску. Гроб завораживал, притягивал внимание, и даже солнечные лучи пропадали, падая на его поверхность. А ведь внутри кто-то лежал… Внезапно Гришка все понял — и что это за место, и чей это гроб. От отчаяния и бессилия подогнулись колени, мальчик рухнул на пол. План не сработал, он все еще плохой, и его заберут. В ту же секунду где-то щелкнуло, а крышка гроба плавно откатилась в сторону. Гришка почувствовал, как неведомая сила подхватила его и понесла по воздуху. Он замахал руками и ногами, при этом понимая, что толку не будет никакого.
— В атаку, не сдаваться! — воспроизвел Робик очередную записанную фразу и, облетев мальчика, попытался толкать его в обратную сторону, только мощности игрушечных двигателей не хватало.
Гришка зажмурился, но что-то давило на глаза, и, когда сопротивляться стало невозможно, он открыл их и обнаружил, что висит прямо над мертвецом. Это была старушка. Ее тело безмятежно покоилось в гробу, вот только до тряски пугало лицо — чужеродное, стылое, безжизненное, как маска. Гришка рванулся раз-другой, но, убедившись, что все попытки тщетны, запищал. Покойница как будто ждала именно этого. Медленно, словно не мертвую плоть, а какой-то механизм, раскрыла она свои веки и перевела взгляд на Гришку. Ее губы сложились в подобие улыбки, обнажив пожелтевшие зубы, и изо рта пахнуло сыростью и могильной землей.
— Григорий, пойдем гулять! — раздался потусторонний голос.
Только непонятно было, кто говорил: то ли старуха, то ли створки конвейерных ворот, то ли темнота в углах. И тут Гришка забился в истерике.
— Баба, нет! — заорал он.
— Не оживай, пожалуйста! Будь мертвой! Прошу тебя, баба! Не оживай! Я не хочу смотреть! Уходи, уходи! Робик, спаси меня! Робик! Мама! Уведите меня отсюда! Мамааааа!
Комнату наполнило скрежетом, треском, скрипом, шипением, жужжанием Робика, пытающегося расстрелять гроб, и вскоре вопли Гришки утонули в этой жуткой какофонии, взорвавшей былую тишину.
Ворота конвейера открылись, языки пламени полыхнули наружу, и повалил едкий дым. Жилистая рука старухи обхватила горло мальчика и потащила за собой прямо в печь.
— Бабушка! Не-е-е-е-ет!
Гришка рывком вскочил с постели, скинув на пол насквозь промокшее одеяло. Сердце барабанной дробью стучало в груди. Но теперь все было позади. Он стоял посреди спальной комнаты, среди кроватей его одногруппников. Где-то там, ближе к окну, спала Егорова.
Гришка знал, что делать. На цыпочках, чтобы никого не разбудить, он пробрался к девочке, мирно посапывавшей во сне. Рядом с ней прикорнул оставшийся без лапы мишутка.
Гришка легонько потряс Егорову за плечо, чтобы разбудить. Девочка проснулась и раздраженно спросила:
— Чего тебе, Наумов?
— Послушай, Егорова, это я лапу мишке твоему оторвал. Я честно нечаянно! Прости меня, пожалуйста, я больше так не буду, — на одном дыхании выпалил Гришка.
Заметив, что Егорова скроила капризную мину, он попытался исправить ситуацию и, собравшись силами, предложил самое дорогое, что у него было:
— Ну, хочешь… можешь оторвать руку Робику.
— Знаешь что, Наумов? — злобно отозвалась Егорова.
— Я все расскажу Пал Палычу и больше с тобой дружить не буду!
По оформленному с казенным изяществом коридору шел куратор пилотной группы Павел Павлович Малков. Он прижимал к груди трехстраничный доклад, предназначенный начальнику Детского корпуса — профессору Минченко. Ничего нового в нем не было.
Теперь угроза ведения войн внутри человеческого разума стала как никогда реальной, поэтому подняли вопрос: как ей противостоять?
Страница 2 из 3
