Схема

— Где взял?

— В библиотеке Маяковского, — он повернулся, показал куда-то в сторону метро.

Я не из Питера, я уже это вроде сказал, поэтому не очень понял сначала, про что он говорит. Макс-то — коренной питерец.

— Ни хрена себе у тебя худлита накануне теормеха.

Макс как-то сник.

— Да учил я его, учил, а толку — чуть, — он махнул рукой тем древним жестом, который близок каждому студенту.

— Все равно.

Мне не слишком было дела до этого придурка, и я кивнул в том роде, что теормех и вправду засада — хуже некуда. Макс поднял свои пакеты и собирался уже двигать дальше, как тут мне пришла в голову мысль. Макс старается учиться, и, вполне вероятно — — Слуш, чувак, — это я тогда просто не знал его имени, если честно, — у тебя суперкнижонки нашего Писаки есть?

— Пособия по теормеху? Есть.

Лучше бы я тогда завалил чертов теормех и пошел в армию.

Меня зовут Алексей Иванович Кронник, мне двадцать лет, я учился на третьем курсе Политехнического универститета. Макс сдал ту сессию, потому что я ему помог. Ну, не смог не помочь, потому что Макс был совершенно удивительный человек. Мозгов на физические науки у него не было совершенно — Господи, если бы были, если бы у него было чуточку больше мозгов и чуточку меньше идиотских идеалов, я бы здесь сейчас не сидел, — но он истово хотел стать «кибернетиком и робототехником». Или кем-то вроде. Когда я спросил у него, зачем он пошел сюда, если не умеет элементарной схемы начертить, он смутился и ответил, мол, так, хочется. Я тогда сказал, что он дебил, но он особо не обиделся.

Квартира Макса — он тоже снимал — вся была книгах, и Чехов с Пушкиным там тоже, наверное, были, но в основном на полках-столах-полу стояли-лежали-валялись разные фантастические романы. Весь спектр — от коричневого собрания сочинений Жюль Верна где-то из пятидесятых до современных ярких книжонок. В туалете я нашел Брэдбери, в холодильнике, рядом с колбасой, покрытого инеем Гарри Гаррисона. Пол и матрас, заменяющий кровать, были минным полем из космических кораблей, неизвестных планет, коварных тоталитарных Систем, роботов и спятивших ученых. Шагу нельзя было ступить, чтобы не взорваться.

— И ты еще в библиотеке их берешь? Да я бы чокнулся, если бы прочел все это, — признался я ему не без восхищения в первый же день. Вообще я ничего не имею против хорошей фантастики на досуге (хотя больше люблю кого-нибудь вроде Пелевина), но не в таких же объемах!

— Да ладно, — серьезно ответил он.

— Они отличные. Хочешь, дам почитать что-нибудь?

Потом я и вправду взял почитать Уэллса и крепко на него подсел; а вот новые мне не понравились, слишком много шума и все кривее некуда. Правда, я читал по порядку и восьмой том так тогда и не дочитал. Больше почитать Уэллса мне не доведется.

Интересно, что бы на моем месте сейчас делали герои Уэллса? Выживали бы? Писали письмо, объясняясь потомкам? Черт подери.

В Максе было что-то такое очень подкупающее с этими его книгами и прочим. Он ведь и правда пытался учиться, был почти на всех лекциях, конспекты строчил. Правда, временами откладывал ручку и, сжав руками голову, пялился на доску, — со стороны казалось, что вкуривает написанное там, но я-то знал, что в такие моменты препод мог спокойно говорить и писать по-китайски — Макс дошел до той точки лекции, с которой он уже не понимал ни слова. В такие моменты лицо его застывало, казалось сосредоточенным, но, когда я сидел рядом, я мог видеть, как неестественно он выглядит, словно свел все мышцы в маску; я мог видеть, как под этой маской торчал настоящий Макс, и в прорехах ее — прорезях глаз, рта, носа — мелко подрагивалось, мигало, сдерживая то ли гнев, то ли отчаяние.

Моих друзей он сторонился. Для того, чтобы привыкнуть общаться со мной, ему потребовалось время. Он часто вел себя, как хикки, которого пинком выбросили из любимой норки. Только через месяц он приучился не вздрагивать и не самоустраняться, когда мы шли вместе, а кто-то на территории окликал меня или подходил к нам — ко мне — поболтать, поделиться пивом, новостями, просто сказать «привет». Зато домой к нему я забирался не раз и не два: поделать задания (за двоих), порезаться в старкрафт или какие-то бесконечные космические шутеры, поесть — еда у него была всегда, и он умел сделать ее съедобной, — поговорить обо всяком. Часто — про книги. Классику он тоже знал, кое-что — наизусть.

— Чего на филфак не пошел? — спросил я его как-то, стараясь, чтобы это не звучало, как оскорбление. У нас все равно обычно разговоры не очень клеились. Но со мной он хотя бы мог выговорить фразу-другую.

Просто чертов очкарик и вправду походил на тощего интеллектуала, вечно таскающегося с томиком поэзии. Только вместо поэзии он носил что-нибудь, например, из Азимова.

— Знаешь, — ответил он.

— Ты вот сказал, что устал бы читать все это… вот и я тоже устал читать.