Схема

Обычная схема. Может, Макс спятил сильнее, чем казалось, вот и все. А спятившие же часто гении. Я не знаю, чем это может помочь, но меня как-то даже утешает мысль, что все это Макс сделал сам. С другой стороны, так еще ужаснее.

— Ну, ничего так, — сказал я, сам не знаю, отчего. Схема показалась мне мусором.

— Лёха, — ну, не называл он меня Кроликом, никогда.

— Это же такая вещь. Это просто… просто вот что за вещь!

— Ну, — осторожно ответил я.

— Это вроде вкладыш. Из журнала. Ты где ее раздобыл?

— Там, на полках, — он ткнул в сторону гуманитарного закутка.

На самом деле, в «Техкниге» вечно бардак, поэтому я не удивился — покупатели растаскивают книги по всему магазину, и я не раз натыкался среди радиотехнических томов на какой-нибудь учебник по фармацевтике.

— А журнала там не было?

— Не было там никакого журнала, — голос у Макса был до того нетерпеливым, что я удивился.

— Нет, ты погляди только!

— Да на что?

Макс развернул схему еще раз, стал тыкать туда и сюда, объясняя мне ее гениальность. Слышали бы вы, как он объяснял! То, что он ни черта не знал терминов и в половине ошибался, а половину вещей обзывал вроде «та плоская хреновина, которая регулирует ток», и без того превращало его речь в уравнение с пятью неизвестными, а уж то, что именно он объяснял! Вот представьте себе, что вы прочли подряд «Войну и мир», инструкцию к микроволновке и каталог «Магазина на диване», а теперь пытаетесь объяснить кому-нибудь на основе всего этого сущность черных дыр, показывая как наглядное пособие комиксы про Супермена.

— Макс, — говорю я как можно мягче.

— Мы людей пугаем.

Тут я не врал, — дядечки, пять минут назад тусовавшиеся возле «физических» стеллажей, одаривали нас испепеляющими взглядами Вассермана с порядочного расстояния.

И что, думаете, его это остановило? Спорить готов, он меня даже не расслышал. Потом просто не слушал, а тогда… тогда не расслышал. Я же еще и тихо сказал. Я намеревался потом тоже приходить в этот магазин и не хотел из-за Макса прослыть гумом-неучем. Стыдно сказать, но как-то само собой вышло пожать плечами и улыбнуться — не Максу, а этим умным придуркам вокруг.

А Макс объяснял во весь голос. Не факт, что мне, кстати. Может, себе самому. Я в жизни не думал, что можно так что-то объяснять. Даже наши престарелые преподы, всю жизнь положившие на то, на что мы сейчас бодро кладем болт, никогда не выглядели такими фанатами, как Макс тогда, в магазине. Я взял его за рукав и потянул к выходу, но он уперся, грязные кеды как вросли в бетонный пол.

— Сколько за это? — я, пытаясь сохранить достоинство, показал продавцу на схему. Тот усмехнулся и ответил что-то из серии «так берите».

— Да валим же, — шипел я, вытаскивая его по лестнице, ведущей из полуподвала «Технической книги» на свет Божий. Он спотыкался об каждую ступеньку, не выпуская схемы, и продолжал болтать.

— У тебя совсем мозги съехали, что ли?

— Ты что, не понимаешь? — он встал на последней ступеньке, как вкопанный, перегородив нахрен всю лестницу.

Его выпихнул минуты две спустя какой-то поднимавшийся толстяк, спасибо ему. Макс не затыкался всю дорогу до метро. Я терялся в догадках — обычно его фиг расшевелишь на речь такой длины, и он, к тому же, даже в коротких фразах всегда делает паузы, приглядываясь к собеседнику — слушает тот или нет, надо говорить дальше или нет; тут ему было плевать. Как моча в голову ударила. В тот момент я еще не подумал, что Макс спятил. Он ведь всегда… не очень обычный был, да и я не мог хорошо его знать.

Кстати, может быть, он и не спятил в обычном смысле этого слова. Просто то, что мы делаем, отражается на нас. Вов-задроты прыщавые горбатые придурки — жрут чипсы и сутками сидят на одном месте, все мозги проиграли. Панки грязные — нафига им мыться, идеология не та, стиль жизни тоже. Держишь в квартире кучу животных — квартира провоняет, и ты с ней. Бомжи не становятся панками оттого, что не моются, прыщавые чуваки мажутся чем-нибудь или ходят так, но не садятся в вов из-за своих прыщей. Макс, когда шел к метро, держа в руках схему, был еще нормальный. Ну, насколько мог быть нормальным такой человек, как Макс. Я боюсь, что его потом спятили. Спятило. Боюсь, что если бы я нашел эту схему и взялся за эту безумную идею, со мной стало бы тоже самое. И я бы сейчас… хрен знает, где бы я был сейчас и что бы было сейчас со мной. Бедняга Макс. По крайней мере, я все еще жив и все еще прежний — пять пальцев на каждой руке, пишу буквами, думаю мыслями, ствол дробовика холодный: я чувствую. Земля вроде прекратила дрожать. Какое гребаное счастье, что в этом подполе не может быть окон.

Нам до пересадки нужно было проехать вместе еще одну остановку. Макс и на эскалаторе, и в вагоне объяснял мне схему, перекрикивая шум метро. Я даже… даже что-то понял.