Это был снеговик. Он дышал снегом — будто пеплом. Виталий хотел пройти мимо, но в темноте ему почудилось, что снеговик на него смотрит. Он посмотрел (на снеговика. Было) два часа ночи. Этой новогодней гребаной ночи: Виталий шел топиться на местный пруд, прихватив с собой ледоруб. (Который мог не понадобиться), потому что зима была как назло теплой, а он всегда ненавидел тепло и лето. Снеговик ему подмигнул. Морковка отпала. И воткнулась в самый низ, в основание этого праздничного пугала. Торчком. Стояком. Виталий остановился. Пораженный.
Добавить в моё избранное
5 мин, 31 сек 18926
Это было как указание, как стрелка указующая вниз. На глубину.
Пошатнувшись и пьяно елозя рукой у лица, мужчина всхлипнул. Перед взором проплыл наваждением «Летучего Голландца» (образ Милы. Жена) стояла и будто махала ему с палубы… Ветер рвал ее волосы. Платье как лоскуты — грязно-алое подобие пламени, что выметается из самого себя по ветру в сторону. Назад пути. Голландец медленно проваливался в горизонт. Как в пучину. Виталий поперхнулся.
Снеговик будто смеялся. Его тоже покачивало.
Ветер.
Снег.
Валит и валит. Как прах крематория. В страшном сне.
Виталий сплюнул и повернул домой.
Ледоруб воткнул в снеговика. Прямо в морковку. Мать ее… Это был снеговик. Он дышал снегом — будто пеплом. Виталий хотел пройти мимо, но в темноте ему почудилось, что снеговик на него смотрит. Он посмотрел в упор на снеговика. Было около двух ночи: на наручные часы не смотрел. Интуитивно… Этой новогодней гребаной ночи: Виталий шел топиться на местный пруд, прихватив с собой ледоруб. Который не обязательно мог и понадобиться, потому что зима была как назло теплой, а он всегда ненавидел тепло и лето. Снеговик ему подмигнул. Морковка отпала. И воткнулась в самый низ, в основание этого праздничного пугала. Торчком. Стояком. Виталий остановился. Пораженный.
Это было как указание, как стрелка указующая вниз. На глубину.
Пошатнувшись и пьяно елозя рукой у лица, мужчина всхлипнул. Перед взором проплыл наваждением «Летучего Голландца» образ Милы. Жена, — по своей тайной прихоти он называл ее женой; впрочем, и она, вторя ему, иногда обращалась«муженек», с лихорадочной хитрецой во взоре, который тут же прятала: он думал от смущения, — стояла и будто махала ему с палубы… Ветер рвал ее волосы. Платье как лоскуты — грязно-алое подобие пламени, что выметается из самого себя по ветру в сторону. Назад пути. Голландец медленно проваливался в горизонт. Как в пучину. Виталий поперхнулся.
Снеговик будто смеялся. Его тоже покачивало.
Ветер.
Снег.
Валит и валит. Как прах крематория. В страшном сне.
Виталий сплюнул и повернул домой.
Ледоруб воткнул в снеговика. Прямо в морковку. Мать ее… Остановился. На половине дороги. До дома совсем немного, рукой подать. Снег стихал. Снежинки кружились как вальсирующие демоны. Почему белые… Белые демоны. Мокрый пепел. Почему мокрый. Это со дна.
Вода. Да, вода. Пруд. Он оглянулся. Пошатываясь. В голове бухал трехтонной кувалдой смысл. Он ведь думал над этим весь предыдущий день… сутки. И еще раньше. Все время думал. Иногда сжимая зубы, сдавливая ими противную дрожь сердца. Сердце дрожало? Он не помнил. Было муторно. Это помнил. Смутно.
Рука оторвалась от воздуха и поднялась к уровню лица, вытащив из рукава парки… оголив белую кость запястья. Да, в темноте кожа белела отливом мраморной статуи, резонируя со снегом. Цветовая мистификация. Он понял. Ночь эта прямиком накатана ему туда откуда уже не вернуться: дно пруда. Потянув ногу из сугроба еще раз пошатнулся. Надо было надеть лыжи. Конечно. Не подумал.
Он провел рукой по лицу. Снег еще валил. Густо и луна окрашивала блестки снежинок своим потусторонним светом. Это было красиво. Но глупо.
Посмотрел опять в сторону пруда. Там ничего не видно. Снегопад застлал все вокруг. На километры. Скрыл небо. Впрочем, при чем тут километры, если не видно ничего и за сто шагов… Он найдет сегодня пруд?
Стоп. Зачем. Он же вроде передумал.
Передумал? Зачем… Мысли медленно текли помоечной кашей по желобу слива — прямо в яму. Отходы производства. Там где он работал… А где он работает? Не важно. Конечно. Совсем. Он просто дойдет до пруда и посмотрит как много там снега. То есть, можно ли ловить. Если набросало выше пояса, то вряд ли.
Отвлекаться не получалось. Решил тогда идти. К пруду.
Снеговик его ждал. Он или придумал себе это ощущение или действительно так. Ледоруб отвалился. Кажется, он отвалился сразу. Потому что на самом деле Виталий только слегка ткнул им. Он не был уверен. Морковка так же торчала, только она была уже вся белая. Бугорок. Ты под снегом, льдом, — будто намекал этот бугорок. Ты всего лишь сам — снежинка. Что падает… падает… и оказывается как и я — носом вниз.
Какой лов, — вспомнилось тут ему… Если зима такая теплая, то пруд мог не промерзнуть. Он просто наступит на наст. Он шагнет уверенно дальше. Под ногой захрустит. Брызнет вода.
Нет. Стоп.
Так не ловят рыбу. Нельзя идти если наст хрупкий.
Остановился.
Снеговик был уже сзади. Где-то сзади.
Виталий медленно обернулся.
Шуршало небо. Трехтонный смысл добивал кувалдой и плющил мысли. Ноги утопли в сугробиках.
Где-то слышалась музыка, прорываясь сквозь шелест снегов, надсадное трение облаков — там под небом, сквозь подземный гул (его мыслей). Музыка была знакомая, услышал только сейчас.
Пошатнувшись и пьяно елозя рукой у лица, мужчина всхлипнул. Перед взором проплыл наваждением «Летучего Голландца» (образ Милы. Жена) стояла и будто махала ему с палубы… Ветер рвал ее волосы. Платье как лоскуты — грязно-алое подобие пламени, что выметается из самого себя по ветру в сторону. Назад пути. Голландец медленно проваливался в горизонт. Как в пучину. Виталий поперхнулся.
Снеговик будто смеялся. Его тоже покачивало.
Ветер.
Снег.
Валит и валит. Как прах крематория. В страшном сне.
Виталий сплюнул и повернул домой.
Ледоруб воткнул в снеговика. Прямо в морковку. Мать ее… Это был снеговик. Он дышал снегом — будто пеплом. Виталий хотел пройти мимо, но в темноте ему почудилось, что снеговик на него смотрит. Он посмотрел в упор на снеговика. Было около двух ночи: на наручные часы не смотрел. Интуитивно… Этой новогодней гребаной ночи: Виталий шел топиться на местный пруд, прихватив с собой ледоруб. Который не обязательно мог и понадобиться, потому что зима была как назло теплой, а он всегда ненавидел тепло и лето. Снеговик ему подмигнул. Морковка отпала. И воткнулась в самый низ, в основание этого праздничного пугала. Торчком. Стояком. Виталий остановился. Пораженный.
Это было как указание, как стрелка указующая вниз. На глубину.
Пошатнувшись и пьяно елозя рукой у лица, мужчина всхлипнул. Перед взором проплыл наваждением «Летучего Голландца» образ Милы. Жена, — по своей тайной прихоти он называл ее женой; впрочем, и она, вторя ему, иногда обращалась«муженек», с лихорадочной хитрецой во взоре, который тут же прятала: он думал от смущения, — стояла и будто махала ему с палубы… Ветер рвал ее волосы. Платье как лоскуты — грязно-алое подобие пламени, что выметается из самого себя по ветру в сторону. Назад пути. Голландец медленно проваливался в горизонт. Как в пучину. Виталий поперхнулся.
Снеговик будто смеялся. Его тоже покачивало.
Ветер.
Снег.
Валит и валит. Как прах крематория. В страшном сне.
Виталий сплюнул и повернул домой.
Ледоруб воткнул в снеговика. Прямо в морковку. Мать ее… Остановился. На половине дороги. До дома совсем немного, рукой подать. Снег стихал. Снежинки кружились как вальсирующие демоны. Почему белые… Белые демоны. Мокрый пепел. Почему мокрый. Это со дна.
Вода. Да, вода. Пруд. Он оглянулся. Пошатываясь. В голове бухал трехтонной кувалдой смысл. Он ведь думал над этим весь предыдущий день… сутки. И еще раньше. Все время думал. Иногда сжимая зубы, сдавливая ими противную дрожь сердца. Сердце дрожало? Он не помнил. Было муторно. Это помнил. Смутно.
Рука оторвалась от воздуха и поднялась к уровню лица, вытащив из рукава парки… оголив белую кость запястья. Да, в темноте кожа белела отливом мраморной статуи, резонируя со снегом. Цветовая мистификация. Он понял. Ночь эта прямиком накатана ему туда откуда уже не вернуться: дно пруда. Потянув ногу из сугроба еще раз пошатнулся. Надо было надеть лыжи. Конечно. Не подумал.
Он провел рукой по лицу. Снег еще валил. Густо и луна окрашивала блестки снежинок своим потусторонним светом. Это было красиво. Но глупо.
Посмотрел опять в сторону пруда. Там ничего не видно. Снегопад застлал все вокруг. На километры. Скрыл небо. Впрочем, при чем тут километры, если не видно ничего и за сто шагов… Он найдет сегодня пруд?
Стоп. Зачем. Он же вроде передумал.
Передумал? Зачем… Мысли медленно текли помоечной кашей по желобу слива — прямо в яму. Отходы производства. Там где он работал… А где он работает? Не важно. Конечно. Совсем. Он просто дойдет до пруда и посмотрит как много там снега. То есть, можно ли ловить. Если набросало выше пояса, то вряд ли.
Отвлекаться не получалось. Решил тогда идти. К пруду.
Снеговик его ждал. Он или придумал себе это ощущение или действительно так. Ледоруб отвалился. Кажется, он отвалился сразу. Потому что на самом деле Виталий только слегка ткнул им. Он не был уверен. Морковка так же торчала, только она была уже вся белая. Бугорок. Ты под снегом, льдом, — будто намекал этот бугорок. Ты всего лишь сам — снежинка. Что падает… падает… и оказывается как и я — носом вниз.
Какой лов, — вспомнилось тут ему… Если зима такая теплая, то пруд мог не промерзнуть. Он просто наступит на наст. Он шагнет уверенно дальше. Под ногой захрустит. Брызнет вода.
Нет. Стоп.
Так не ловят рыбу. Нельзя идти если наст хрупкий.
Остановился.
Снеговик был уже сзади. Где-то сзади.
Виталий медленно обернулся.
Шуршало небо. Трехтонный смысл добивал кувалдой и плющил мысли. Ноги утопли в сугробиках.
Где-то слышалась музыка, прорываясь сквозь шелест снегов, надсадное трение облаков — там под небом, сквозь подземный гул (его мыслей). Музыка была знакомая, услышал только сейчас.
Страница 1 из 2
