Самое изысканное из всех доступных мне развлечений, а доступно мне, поверьте, немало, это — сидеть в тихую, солнечную погоду на набережной и пускать долларовые банкноты вниз по реке в далекое плавание. Сначала, гуляющие вокруг люди ничего не замечают. Потом останавливаются, с интересом и недоверием, следя за моими действиями…
Добавить в моё избранное
7 мин, 38 сек 2926
Чем больше они убеждаются, что видят именно то, что показалось им с самого начала, тем мрачнее и напряженнее становятся их лица — они становятся одинаковыми, как те банкноты, которые мокнут по моей милости в воде. Я таинственно улыбаюсь и продолжаю свое развлечение, увеличивая стоимость своих зеленых кораблей до десяти и до ста долларов. За спиной начинаются волнения. Я слышу перешептывания:
М е щ а н к а. Наверное, он — сумасшедший. Точно. Псих.
Ц и н и к. Это обман. Деньги не настоящие.
Н е в р о т и к. Он издевается над нами!
П о л н ы й к р е т и н. Не понимаю, что это он делает?
Ю м о р и с т. Денег много — поделись с народом.
Н е в р о т и к. Мне не нужны его грязные деньги!
Ц и н и к. А вам никто и не предлагает.
Между тем мальчишки быстро ориентируются в ситуации. Выстраиваются в цепочку вдоль берега. Не дают моим кораблям ни вдаль уплыть, ни утонуть. Я пытаюсь представить, на что сегодня эти мальчишки потратят мои деньги… и не могу. Когда я был маленьким, я все деньги складывал в копилку и никогда ничего не покупал на свои сбережения. Да мне ничего и не было нужно, кроме этой копилки… Я почувствовал, как тоска нежно поглаживает мое сердце прохладной рукой. Сегодня что-то рано. Еще даже не стемнело. Впереди скучный вечер. А потом длинная, страшная ночь. Ночь-людоедка. Она заглатывает тебя целиком черной безжалостной пастью. Пережевывает вместе с твоими страхами, болью, муками совести… А на утро выплевывает тебя в твою постель: опустошенного, измученного. Солнечный свет не кажется избавлением, а лишь символом того, что все в этом мире возвращается на круги своя. Вернется и эта страшная ночь. Ночь-людоедка… Я вздыхаю и поднимаюсь. Толпа позади меня расступается. Мне скучно. Я иду к своему серебристому «ниссану»… и вдруг вижу ЕЕ! Наверное, наваждение. И все-таки… Ее полудлинные русые волосы с солнечными высветленными прядями, ее длинные смуглые ноги… Она! Я останавливаюсь, не решаясь сделать ни шагу дальше. Я физически не могу этого сделать. Это мираж, фантом. Я лихорадочно пытаюсь найти рациональное объяснение происходящему, но чувствую себя немощным инвалидом с ампутированными мозгами. Реальность на миг теряет для меня свои очертания. Стоп. Так нельзя. Нужно взять себя в руки. Заставляю себя мыслить логично. Итак. Последний раз, когда я видел ЕЕ, она была трупом. Отвратительным, безжизненным. И животный ужас застыл в ее мертвых, еще пять минут назад красивых, глазах… Таких красивых, таких лживых. Мертвые глаза не бывают лживыми. Лучше сказать так: т о л ь к о мертвые глаза не бывают лживыми. Я понял это о д н а ж д ы, и мне стало страшно. Любому стало бы страшно.
Это ни в коем случае не могла быть она. Она мертва. Я убил ее. И не жалею об этом. По крайней мере, днем. Правда, когда приходит ночь… Ночь -людоедка. Нет, я не жалею. Только ночи сводят меня сума, и тогда меня тошнит от себя самого… Я встретил Ее ровно год назад во Франции, в Валь-Торансе, на горнолыжном курорте. Я привычно скучал в громоздком, шикарном баре, цедя сквозь зубы ледяной виски. Здесь так наливали. Очень мало виски и очень много льда. Я специально приходил по вечерам именно в этот бар, потому что публика здесь была исключительно французская. И болтали они, разумеется, исключительно по-французски. Женщины мурлыкали как кошки. Мужчины ворковали как голуби. Лишь бармены и официантки однополо чирикали как воробьи. На меня эти звуки действовали успокаивающе. Как крепкий чай с мятой. Или даже лучше — как пара таблеток валиума. Ход мыслей замедлялся. Все чувства притуплялись. Хорошо… Как только Она вошла в бар, я понял, что она русская. Нет. Она не произнесла ни слова. Она молчала по-русски. Как будто ей открыта истина, но Она слишком утомлена, чтобы обсуждать это с вами… Она была не одна. Под ногами путался маленький злой француз с черными глазками-икринками. Он посадил Ее за столик и куда-то отошел. Она принялась сплетать и расплетать свои длинные смуглые ноги, находя это, по всей видимости, очень сексуальным. Я заметил, что она украдкой поглядывает в мою сторону. Я отвернулся. Чтобы отвоевать право — скучать в Валь-Торансе, необходимо было проявить невероятную изворотливость. Ради пары прекрасных ног я не мог отказаться от завоеванного с таким трудом спокойствия. Когда я посмотрел в ее сторону еще раз, то увидел как она сосредоточенно, по-детски старательно, нахмурив брови и закусив губу, подсыпала что-то в бокал своему спутнику.
Француз вернулся за столик, и я впервые в жизни пожалел, что ничего не понимаю по-французски. Подозвав жестом бармена, я спросил его на изувеченном английском:
— Скажи, друг, что это за пара? Женщина, по всей видимости, русская?
Бармен, молодой рыжий и скуластый, обожал меня за щедрые чаевые. Потому ответил охотно:
— Его зовут Поль Велье. Он страшно богат и страшно скуп. Своей смертью он не умрет… -???
— Любит черные трассы. Особенно по ночам.
М е щ а н к а. Наверное, он — сумасшедший. Точно. Псих.
Ц и н и к. Это обман. Деньги не настоящие.
Н е в р о т и к. Он издевается над нами!
П о л н ы й к р е т и н. Не понимаю, что это он делает?
Ю м о р и с т. Денег много — поделись с народом.
Н е в р о т и к. Мне не нужны его грязные деньги!
Ц и н и к. А вам никто и не предлагает.
Между тем мальчишки быстро ориентируются в ситуации. Выстраиваются в цепочку вдоль берега. Не дают моим кораблям ни вдаль уплыть, ни утонуть. Я пытаюсь представить, на что сегодня эти мальчишки потратят мои деньги… и не могу. Когда я был маленьким, я все деньги складывал в копилку и никогда ничего не покупал на свои сбережения. Да мне ничего и не было нужно, кроме этой копилки… Я почувствовал, как тоска нежно поглаживает мое сердце прохладной рукой. Сегодня что-то рано. Еще даже не стемнело. Впереди скучный вечер. А потом длинная, страшная ночь. Ночь-людоедка. Она заглатывает тебя целиком черной безжалостной пастью. Пережевывает вместе с твоими страхами, болью, муками совести… А на утро выплевывает тебя в твою постель: опустошенного, измученного. Солнечный свет не кажется избавлением, а лишь символом того, что все в этом мире возвращается на круги своя. Вернется и эта страшная ночь. Ночь-людоедка… Я вздыхаю и поднимаюсь. Толпа позади меня расступается. Мне скучно. Я иду к своему серебристому «ниссану»… и вдруг вижу ЕЕ! Наверное, наваждение. И все-таки… Ее полудлинные русые волосы с солнечными высветленными прядями, ее длинные смуглые ноги… Она! Я останавливаюсь, не решаясь сделать ни шагу дальше. Я физически не могу этого сделать. Это мираж, фантом. Я лихорадочно пытаюсь найти рациональное объяснение происходящему, но чувствую себя немощным инвалидом с ампутированными мозгами. Реальность на миг теряет для меня свои очертания. Стоп. Так нельзя. Нужно взять себя в руки. Заставляю себя мыслить логично. Итак. Последний раз, когда я видел ЕЕ, она была трупом. Отвратительным, безжизненным. И животный ужас застыл в ее мертвых, еще пять минут назад красивых, глазах… Таких красивых, таких лживых. Мертвые глаза не бывают лживыми. Лучше сказать так: т о л ь к о мертвые глаза не бывают лживыми. Я понял это о д н а ж д ы, и мне стало страшно. Любому стало бы страшно.
Это ни в коем случае не могла быть она. Она мертва. Я убил ее. И не жалею об этом. По крайней мере, днем. Правда, когда приходит ночь… Ночь -людоедка. Нет, я не жалею. Только ночи сводят меня сума, и тогда меня тошнит от себя самого… Я встретил Ее ровно год назад во Франции, в Валь-Торансе, на горнолыжном курорте. Я привычно скучал в громоздком, шикарном баре, цедя сквозь зубы ледяной виски. Здесь так наливали. Очень мало виски и очень много льда. Я специально приходил по вечерам именно в этот бар, потому что публика здесь была исключительно французская. И болтали они, разумеется, исключительно по-французски. Женщины мурлыкали как кошки. Мужчины ворковали как голуби. Лишь бармены и официантки однополо чирикали как воробьи. На меня эти звуки действовали успокаивающе. Как крепкий чай с мятой. Или даже лучше — как пара таблеток валиума. Ход мыслей замедлялся. Все чувства притуплялись. Хорошо… Как только Она вошла в бар, я понял, что она русская. Нет. Она не произнесла ни слова. Она молчала по-русски. Как будто ей открыта истина, но Она слишком утомлена, чтобы обсуждать это с вами… Она была не одна. Под ногами путался маленький злой француз с черными глазками-икринками. Он посадил Ее за столик и куда-то отошел. Она принялась сплетать и расплетать свои длинные смуглые ноги, находя это, по всей видимости, очень сексуальным. Я заметил, что она украдкой поглядывает в мою сторону. Я отвернулся. Чтобы отвоевать право — скучать в Валь-Торансе, необходимо было проявить невероятную изворотливость. Ради пары прекрасных ног я не мог отказаться от завоеванного с таким трудом спокойствия. Когда я посмотрел в ее сторону еще раз, то увидел как она сосредоточенно, по-детски старательно, нахмурив брови и закусив губу, подсыпала что-то в бокал своему спутнику.
Француз вернулся за столик, и я впервые в жизни пожалел, что ничего не понимаю по-французски. Подозвав жестом бармена, я спросил его на изувеченном английском:
— Скажи, друг, что это за пара? Женщина, по всей видимости, русская?
Бармен, молодой рыжий и скуластый, обожал меня за щедрые чаевые. Потому ответил охотно:
— Его зовут Поль Велье. Он страшно богат и страшно скуп. Своей смертью он не умрет… -???
— Любит черные трассы. Особенно по ночам.
Страница 1 из 2
