Ослепительный белый свет… Белый свет… Белый-белый потолок… Белый потолок… Сероватый потолок с трещинками. Большая матовая лампа-шар с тонкой пыльной паутинкой у металлической ножки. Где это?
Добавить в моё избранное
11 мин, 2 сек 14167
… Боль… Боль везде… Нет, только в руке… Запястье сжимает раскалённый стальной браслет… Нет, это пальцы. Мягкие. Они слушают пульс. Что это?
Белое-белое гладкое лицо… Нет, белая шапочка. Лицо ниже. Лицо крупное, с порами на коже, с морщинками, с мешками под глазами. Глаза серо-голубые, большие. Человек. Он добрый. Кто это?
— … Только что пришла в себя, — женский голос издалека.
— Ты меня видишь? — сказали добрые глаза.
— Ви-жу… — Как тебя зовут?
Хм, странный вопрос. Он меня зовёт? Значит, я ему нужна? Хорошо, я иду к тебе.
— Ма-ша.
— А как твоя фамилия, Маша?
Ещё один странный вопрос. Я пришла. Зачем ему моя фамилия?
— Не знаю.
— Маша, ты помнишь, что с тобой случилось?
А-а, это всё-таки не его глаза говорят. Говорят его губы. Бледно-розовые, сухие. А за губами движутся зубы. Не очень белые, неровные. А за зубами шевелится язык. А за… — Нет. Я умерла?
— Что ты, что ты! По счастью нет. Ты ходила по железнодорожным путям, и тебя тепловозом сбросило под откос. Ты, Маша, просто в рубашке родилась. Особых повреждений нет. Так, на голове небольшая гематома. В милицию мы уже сообщили. Твоих родных ищут. А пока тебе необходим полный покой.
— Да. Покой. Постойте. Вы ещё придёте ко мне?
— Гм, да. Я твой лечащий врач. Я приду завтра. Поправляйся, Маша.
Прошло несколько дней. Маша совсем оправилась от своей болезни. Только она совсем ничего не могла вспомнить о своей прошлой жизни, кроме имени.
Доктор с добрыми глазами, Юрий Петрович, каждый день приходил в палату, где лежала Маша, с дежурным осмотром. Он приходил даже в субботу и в воскресенье. Соседки по палате рассказали Маше, что у него не так давно умерла жена, которую доктор очень любил.
— Теперь тоску-ует, сердешный. Места себе не находит. Говорят, хотел уволиться из больницы и уехать из города. С главврачом, а они друзья с детства, разругались в пух и прах. Тот говорит: как ты можешь? Ты врач, ты клятву давал! У тебя больные! А наш: вот я и не могу, я сам болен. А главный: так прям всё бросишь и уедешь? И могилу жены бросишь? А Юрий Петрович заплакал тогда — и остался. И с тех пор с главным не разговаривает, только по делу. И домой почти не уходит — всиё время в больнице.
Маше стало очень-очень жалко этого немолодого, усталого и несчастного человека, с таким сочувствующим голосом, с мягкими и тёплыми руками, и с глазами — как у Айболита. Девушке было приятно, когда он трогал ладонью её лоб или затылок, где медленно рассасывалась гематома, или запястье с тонкой голубой веной. А однажды он велел ей поднять рубашку и стетоскопом выслушал её. Маша млела от счастья.
Как-то, после утренних процедур и обеда, девушка пошла посидеть в холле. Больные почему-то не любили здесь бывать. В холле стояли массивные диваны, две чахлые пальмы в кадушках, а на стене висел чёрный прямоугольник телевизора. Впрочем, телевизор никогда не включали, и смотреть можно было, разве что, в окно. За окном сейчас было красиво: деревья с разноцветными осенними листьями плавно раскачивались от свежего ветра, их ветки трепетали и роняли листву. Иногда пролетали шустрые воробьи, солидные голуби, крикливые вороны.
Маша скинула плоские пошорканные больничные тапочки и села на диван, подобрав халатик и подогнув под себя ноги. Голову она положила на спинку дивана, макушкой прижалась к холодной оштукатуренной стене. За стеной был кабинет главврача.
— Эту твою, беспамятную, выписывай. Койко-место мне освободи. Люди на очереди ложиться стоят, — бубнил сипловатый голос главного.
— Машу ещё нельзя выписывать. Да и куда она пойдёт? Она же ничего не помнит. Родные не нашлись.
— Ничего не знаю. Не наше это дело. Наше дело лечить больных. Она уже здорова. Пусть ей милиция занимается.
— Давай оставим её при больнице. Будет работать. Поступит в наше медучилище.
— Работать без медицинского образования я её не возьму. А без документов в училище не примут. Хотя бы паспорт надо. Да пусть милиция занимается! Или кто ещё… — Я этим занимаюсь. Я её лечу. И в милицию заявление написал. Через два дня Маше выдадут паспорт. Фамилия будет моя. И прописка.
— А жить она где будет? — с подозрением сказал главный.
— А-а, не моё это дело! Не знаю, не знаю. Всё равно работы для неё… Могу только ночной сиделкой в палату-хоспис. Только туда никого не заманишь.
— Она пойдёт. А жить будет… ну, пока в ординаторской устрою. Потом общежитие найдём.
Маша отняла голову от стены, легко вздохнула, улыбнулась чему-то своему. И встала с дивана.
Всё получилось так, как сказал Юрий Петрович. Через два дня Маша получила паспорт с городской пропиской, работу, и раскладушку в ординаторской.
На работе у неё сразу всё получилось хорошо. В палате было только трое пациентов: две старушки, от которых отказались родные и, за полотняной ширмочкой, лежачий дед.
Белое-белое гладкое лицо… Нет, белая шапочка. Лицо ниже. Лицо крупное, с порами на коже, с морщинками, с мешками под глазами. Глаза серо-голубые, большие. Человек. Он добрый. Кто это?
— … Только что пришла в себя, — женский голос издалека.
— Ты меня видишь? — сказали добрые глаза.
— Ви-жу… — Как тебя зовут?
Хм, странный вопрос. Он меня зовёт? Значит, я ему нужна? Хорошо, я иду к тебе.
— Ма-ша.
— А как твоя фамилия, Маша?
Ещё один странный вопрос. Я пришла. Зачем ему моя фамилия?
— Не знаю.
— Маша, ты помнишь, что с тобой случилось?
А-а, это всё-таки не его глаза говорят. Говорят его губы. Бледно-розовые, сухие. А за губами движутся зубы. Не очень белые, неровные. А за зубами шевелится язык. А за… — Нет. Я умерла?
— Что ты, что ты! По счастью нет. Ты ходила по железнодорожным путям, и тебя тепловозом сбросило под откос. Ты, Маша, просто в рубашке родилась. Особых повреждений нет. Так, на голове небольшая гематома. В милицию мы уже сообщили. Твоих родных ищут. А пока тебе необходим полный покой.
— Да. Покой. Постойте. Вы ещё придёте ко мне?
— Гм, да. Я твой лечащий врач. Я приду завтра. Поправляйся, Маша.
Прошло несколько дней. Маша совсем оправилась от своей болезни. Только она совсем ничего не могла вспомнить о своей прошлой жизни, кроме имени.
Доктор с добрыми глазами, Юрий Петрович, каждый день приходил в палату, где лежала Маша, с дежурным осмотром. Он приходил даже в субботу и в воскресенье. Соседки по палате рассказали Маше, что у него не так давно умерла жена, которую доктор очень любил.
— Теперь тоску-ует, сердешный. Места себе не находит. Говорят, хотел уволиться из больницы и уехать из города. С главврачом, а они друзья с детства, разругались в пух и прах. Тот говорит: как ты можешь? Ты врач, ты клятву давал! У тебя больные! А наш: вот я и не могу, я сам болен. А главный: так прям всё бросишь и уедешь? И могилу жены бросишь? А Юрий Петрович заплакал тогда — и остался. И с тех пор с главным не разговаривает, только по делу. И домой почти не уходит — всиё время в больнице.
Маше стало очень-очень жалко этого немолодого, усталого и несчастного человека, с таким сочувствующим голосом, с мягкими и тёплыми руками, и с глазами — как у Айболита. Девушке было приятно, когда он трогал ладонью её лоб или затылок, где медленно рассасывалась гематома, или запястье с тонкой голубой веной. А однажды он велел ей поднять рубашку и стетоскопом выслушал её. Маша млела от счастья.
Как-то, после утренних процедур и обеда, девушка пошла посидеть в холле. Больные почему-то не любили здесь бывать. В холле стояли массивные диваны, две чахлые пальмы в кадушках, а на стене висел чёрный прямоугольник телевизора. Впрочем, телевизор никогда не включали, и смотреть можно было, разве что, в окно. За окном сейчас было красиво: деревья с разноцветными осенними листьями плавно раскачивались от свежего ветра, их ветки трепетали и роняли листву. Иногда пролетали шустрые воробьи, солидные голуби, крикливые вороны.
Маша скинула плоские пошорканные больничные тапочки и села на диван, подобрав халатик и подогнув под себя ноги. Голову она положила на спинку дивана, макушкой прижалась к холодной оштукатуренной стене. За стеной был кабинет главврача.
— Эту твою, беспамятную, выписывай. Койко-место мне освободи. Люди на очереди ложиться стоят, — бубнил сипловатый голос главного.
— Машу ещё нельзя выписывать. Да и куда она пойдёт? Она же ничего не помнит. Родные не нашлись.
— Ничего не знаю. Не наше это дело. Наше дело лечить больных. Она уже здорова. Пусть ей милиция занимается.
— Давай оставим её при больнице. Будет работать. Поступит в наше медучилище.
— Работать без медицинского образования я её не возьму. А без документов в училище не примут. Хотя бы паспорт надо. Да пусть милиция занимается! Или кто ещё… — Я этим занимаюсь. Я её лечу. И в милицию заявление написал. Через два дня Маше выдадут паспорт. Фамилия будет моя. И прописка.
— А жить она где будет? — с подозрением сказал главный.
— А-а, не моё это дело! Не знаю, не знаю. Всё равно работы для неё… Могу только ночной сиделкой в палату-хоспис. Только туда никого не заманишь.
— Она пойдёт. А жить будет… ну, пока в ординаторской устрою. Потом общежитие найдём.
Маша отняла голову от стены, легко вздохнула, улыбнулась чему-то своему. И встала с дивана.
Всё получилось так, как сказал Юрий Петрович. Через два дня Маша получила паспорт с городской пропиской, работу, и раскладушку в ординаторской.
На работе у неё сразу всё получилось хорошо. В палате было только трое пациентов: две старушки, от которых отказались родные и, за полотняной ширмочкой, лежачий дед.
Страница 1 из 3
