Ослепительный белый свет… Белый свет… Белый-белый потолок… Белый потолок… Сероватый потолок с трещинками. Большая матовая лампа-шар с тонкой пыльной паутинкой у металлической ножки. Где это?
Добавить в моё избранное
11 мин, 2 сек 14168
Бабушки были здесь сравнительно недавно. Они сами прибирались за собой, изредка ковыляли парой или поодиночке по больничному коридору, заговаривали с другими больными, жалуясь на старость, болезни да на судьбу. Дед лежал уже давно, несколько месяцев. Раз в неделю его навещали, ненадолго, родные. В остальное время он лежал один. Лежал, молча и терпеливо снося своё одиночество и немочь, да сухими, синими-синими глазами, разглядывал потолок, белёные стены, ширмочку блекло-серого цвета, отделявшую его от остальной части палаты и от всего мира.
В первый же вечер Маша стала своей в этом маленьком обществе. Без всякой брезгливости она поменяла постельное бабушкам, взбила лежалые, в, непонятного происхождения, пятнах, матрасы. Попутно, с улыбкой, выслушала похвалы своей красоте и упрёки непутёвым старушечьим внукам. Затем подошла к деду. За его ширмой она пробыла недолго и вскоре вышла с «уткой» и судном, отстоявшим под кроватью с утра. Игнорируя молодых парней-санитаров, Маша позвала на помощь Юрия Петровича, дежурившего той ночью. Тот безропотно пришёл и помог девушке переложить старика. Теперь дед мог смотреть в окно. Врач вскоре ушёл, а Маша побрила больного, причесала своим гребешком и долго сидела у его кровати. Они о чём-то тихо беседовали. И на следующее дежурство она просидела у постели старика несколько часов. Дед взял её нежную руку своими костлявыми пальцами с узловатыми суставами и что-то долго рассказывал, наверно, про свою жизнь. Потом дед также тихо, но настойчиво стал о чём-то просить девушку. Та отвечала ему ещё тише и совсем неразборчиво для посторонних, и в конце беседы поцеловала в лоб. Ночь прошла спокойно, без происшествий.
На следующий день дед умер.
Но если на работе у Маши всё было нормально, то её присутствие в ординаторской женщины-врачи приняли в штыки. Хотя девушка и старалась поменьше находиться там, но само присутствие в «их» помещении собранной раскладушки, узла с постельным бельём и пакета с немногими вещами, вызывало у врачих неприкрытое раздражение.
Как-то, после утреннего обхода, проходя по больничному коридору, Юрий Петрович услышал тихое сопение, доносящееся из комнаты уборочного инвентаря. Он открыл дверь и увидел Машу, сидящую на старом, расшатанном в хлам, стуле. Она навалилась на спинку стула и горько плакала, уткнувшись в своё плечо. У её ног стоял пакет с вещами. Юрий Петрович и без вопросов понял, что случилось. Он прошёл в ординаторскую, ни слова не говоря, обвёл притихших врачей уничтожающим взглядом, снял с вешалки своё драповое пальто и Машин короткий плащик.
Мужчина привёл девушку в свою квартиру, пустую, сумрачную, тихую, и сказал:
— Побудь здесь до вечера. Не волнуйся, что-нибудь придумаем.
Под вечер, после работы, Юрий Петрович вернулся домой и не сразу понял, куда попал. В квартире горел яркий свет, полы были вымыты, протёртые от пыли мебель и зеркала блестели, из кухни пахло чем-то сытным. Маша встретила его в прихожей, как будто она здесь и сидела, дожидаясь хозяина дома. На её лице читались тревога и ожидание.
— Маша, гм… Зря ты тут так… Спасибо, конечно, молодец. Ты же сегодня не дежуришь? Оставайся здесь, спи, а я возьму бритву и уйду к знакомым. Так что… — А я борщ сварила… — прошептала Маша и крепко сжала переплетённые пальцы. На её ресничках повисла светлая слезинка.
Юрий Петрович поглядел на несчастное лицо девушки, на её поникшую фигурку — и остался.
После ужина, а борщ действительно удался, он встал со стула. За окном темнело. Девушка подошла к нему.
— Не оставляйте меня одну. Пожалуйста. Мне одной страшно! И холодно… Она обняла его и прильнула к груди.
— Гм, Маша, ты понимаешь, что делаешь?
— Да. Да-да-да! Я хочу быть с Вами! Вы — самый лучший, самый умный, самый добрый. Не оставляйте меня!… И Маша осталась жить в квартире и в судьбе Юрия Петровича. Она очень быстро навела и там и там полный порядок. На работу он теперь приходил только в положенное время, сытый, довольный, помолодевший. От его тщательно выбритых щёк тонко пахло дорогим одеколоном, а всегда чистые рубашки и брюки были тщательно проутюжены. Жизнь Юрия Петровича снова приобрела смысл и засияла красками. Яркими красками тёплой осени.
В одно осеннее утро, когда ранний морозец посеребрил городскую траву и положил хрупкий ледок на мелкие лужицы, Маша пришла с работы с румяными щёчками, но и с заметной грустью на лице. Глаза она старательно прятала. Юрий Петрович поцеловал её в щёку, потом во влажные, холодные губы.
— Машенька, я на работу побежал, а ты отдохни, маленькая. Ты что грустная, устала?
— Я… н-нет. Я заснула, совсем немного, под утро, и увидела сон. Но я его не расскажу. Никогда!
— Ну, что ты милая, пустое! Сны — это ерунда, игра воображения. Я сам никогда не верю снам. Да! Завяжи мне, пожалуйста, галстук. Мне нравится, как ты завязываешь узел.
— Вы куда-то идёте сегодня?
В первый же вечер Маша стала своей в этом маленьком обществе. Без всякой брезгливости она поменяла постельное бабушкам, взбила лежалые, в, непонятного происхождения, пятнах, матрасы. Попутно, с улыбкой, выслушала похвалы своей красоте и упрёки непутёвым старушечьим внукам. Затем подошла к деду. За его ширмой она пробыла недолго и вскоре вышла с «уткой» и судном, отстоявшим под кроватью с утра. Игнорируя молодых парней-санитаров, Маша позвала на помощь Юрия Петровича, дежурившего той ночью. Тот безропотно пришёл и помог девушке переложить старика. Теперь дед мог смотреть в окно. Врач вскоре ушёл, а Маша побрила больного, причесала своим гребешком и долго сидела у его кровати. Они о чём-то тихо беседовали. И на следующее дежурство она просидела у постели старика несколько часов. Дед взял её нежную руку своими костлявыми пальцами с узловатыми суставами и что-то долго рассказывал, наверно, про свою жизнь. Потом дед также тихо, но настойчиво стал о чём-то просить девушку. Та отвечала ему ещё тише и совсем неразборчиво для посторонних, и в конце беседы поцеловала в лоб. Ночь прошла спокойно, без происшествий.
На следующий день дед умер.
Но если на работе у Маши всё было нормально, то её присутствие в ординаторской женщины-врачи приняли в штыки. Хотя девушка и старалась поменьше находиться там, но само присутствие в «их» помещении собранной раскладушки, узла с постельным бельём и пакета с немногими вещами, вызывало у врачих неприкрытое раздражение.
Как-то, после утреннего обхода, проходя по больничному коридору, Юрий Петрович услышал тихое сопение, доносящееся из комнаты уборочного инвентаря. Он открыл дверь и увидел Машу, сидящую на старом, расшатанном в хлам, стуле. Она навалилась на спинку стула и горько плакала, уткнувшись в своё плечо. У её ног стоял пакет с вещами. Юрий Петрович и без вопросов понял, что случилось. Он прошёл в ординаторскую, ни слова не говоря, обвёл притихших врачей уничтожающим взглядом, снял с вешалки своё драповое пальто и Машин короткий плащик.
Мужчина привёл девушку в свою квартиру, пустую, сумрачную, тихую, и сказал:
— Побудь здесь до вечера. Не волнуйся, что-нибудь придумаем.
Под вечер, после работы, Юрий Петрович вернулся домой и не сразу понял, куда попал. В квартире горел яркий свет, полы были вымыты, протёртые от пыли мебель и зеркала блестели, из кухни пахло чем-то сытным. Маша встретила его в прихожей, как будто она здесь и сидела, дожидаясь хозяина дома. На её лице читались тревога и ожидание.
— Маша, гм… Зря ты тут так… Спасибо, конечно, молодец. Ты же сегодня не дежуришь? Оставайся здесь, спи, а я возьму бритву и уйду к знакомым. Так что… — А я борщ сварила… — прошептала Маша и крепко сжала переплетённые пальцы. На её ресничках повисла светлая слезинка.
Юрий Петрович поглядел на несчастное лицо девушки, на её поникшую фигурку — и остался.
После ужина, а борщ действительно удался, он встал со стула. За окном темнело. Девушка подошла к нему.
— Не оставляйте меня одну. Пожалуйста. Мне одной страшно! И холодно… Она обняла его и прильнула к груди.
— Гм, Маша, ты понимаешь, что делаешь?
— Да. Да-да-да! Я хочу быть с Вами! Вы — самый лучший, самый умный, самый добрый. Не оставляйте меня!… И Маша осталась жить в квартире и в судьбе Юрия Петровича. Она очень быстро навела и там и там полный порядок. На работу он теперь приходил только в положенное время, сытый, довольный, помолодевший. От его тщательно выбритых щёк тонко пахло дорогим одеколоном, а всегда чистые рубашки и брюки были тщательно проутюжены. Жизнь Юрия Петровича снова приобрела смысл и засияла красками. Яркими красками тёплой осени.
В одно осеннее утро, когда ранний морозец посеребрил городскую траву и положил хрупкий ледок на мелкие лужицы, Маша пришла с работы с румяными щёчками, но и с заметной грустью на лице. Глаза она старательно прятала. Юрий Петрович поцеловал её в щёку, потом во влажные, холодные губы.
— Машенька, я на работу побежал, а ты отдохни, маленькая. Ты что грустная, устала?
— Я… н-нет. Я заснула, совсем немного, под утро, и увидела сон. Но я его не расскажу. Никогда!
— Ну, что ты милая, пустое! Сны — это ерунда, игра воображения. Я сам никогда не верю снам. Да! Завяжи мне, пожалуйста, галстук. Мне нравится, как ты завязываешь узел.
— Вы куда-то идёте сегодня?
Страница 2 из 3
