Так сладко-сочно, выворачивающе наизнанку, происходит слияние. Я погружаюсь в ее агонию, я стону от эмоционального оргазма, я растворяюсь в общем круге и наношу последний удар. Чужая жизнь вытекает из меня тягучим вином, так быстро и так долго, и это мгновение хочется растянуть до совершенной вечности.
Добавить в моё избранное
6 мин, 18 сек 868
Опустошение — еще большее удовольствие. Я один, есть только я; нет ни людей, ни сети, лишь абсолютный вакуум вокруг моей души.
Осознание — постнаркотическое разочарование. Мое тело материально. Необходимость, обычно не вызывающая отторжения, но не сейчас. Сейчас сковывает, терновыми ветками вплетается в мое сознание, ограничивает мои возможности, глупое материальное тело.
— Это ужасно, — девушка, чужая и пылающая праведным гневом, растерянная и испуганная. Васильковое платье из натурального льна и возбужденный ребенок за спиной.
— Я понимаю, слова о ценности любой жизни, о доброте для вас пустой звук. Что у вас ценности совсем другие — завязанные на вашем собственном удовольствии. Ладно, понимаю — лгала — но есть же правила. Это общественное место, здесь. здесь вот ходят дети! Нормальные дети, — нежно вцепилась в брата бледной худенькой рукой с бирюзовыми коготками, — а не прирожденные убийцы. Вы же знаете как воздействуете на их неокрепший разум. Ведь так? Понимаете?
Тактичная особа, хорошая до пошлости, судя по данным из сети. Мои друзья, которые мой друг, безмозгло смеются, ребенок хлопает небесными глазами, выглядывая из-за сестринской юбки. Шарит по сети со своими примитивными запросами, чтобы понять происходящее.
— Молю о прощении, мадмуазель, — я подымаюсь с земли, отряхиваюсь от невидимых пылинок, рубиновой россыпи капелек крови. Мои друзья в предвкушении попискивают — их разум совсем иссяк от кайфа, растворился под едким воздействием чужой смерти. Меня тошнит от них, его, так же как от этой славной классической женщины, ее слабоумного братца и всего города.
— Это совершеннейшая случайность, мы не смогли сдержать потребностей, увидав эту премиленькую девицу.
Я киваю головой на труп — иссушенный, с лицом искаженным мучительной гримасой, в сизо-серой паутине спутанных волос. Девица больше не миленькая, ее идеальный фантомный макияж — ах, чудесные пунцовые щечки — растаял вместе с жизнью, обнажив прыщавый веснушчатый нос.
Сестренка с болезненным любопытством вытягивает лебединую шею, намертво укутанную ультрамариновым шарфом, и морщится в неизбежном отвращении. Человек с таким несовершенным телом ничего иного и не вызывает: ничтожество, неспособное управлять собственным организмом, контролировать внутренние процессы, без возможности модификации. Убийство такой не вызывает желания укорять, обвинять, или жалеть. Простительное убийство для ограниченного восприятия человеческой массы, просвещенной толпы благородных индивидуалистов без цели и смысла. Славной девушке хочется быть славной, но любовь к неприглядным картинам в ее ценности не входит, и она ужасается собственным чувствам.
— Это. это все равно неприлично и неэтично, можно было найти и другое место, — спохватывается и продолжает читать мораль дрожащим голосом, ребенок скучает, дергает ее за подол. Но понятно, что важней. Ты сам и твои потребности всегда важней. Показать себя важней.
— Достаточно было пройти еще квартал. И творили бы все, что пожелают ваши жестокие души. Уничтожали бы сами себя, но не трогали тех, кто на такие вещи не способен.
Как уверена она в своей безопасности. Как трафаретно ее поведение — точь в точь, как из методики по разговорам с убийцами. Вопрос. На кой хрен людям дано право собственного выбора, если их какие-нибудь там души тянуться к ближайшему стандарту? На кой хрен им бесчисленные возможности, если полноценно осознать и использовать их не хватает мозга? О, как она уверена в своей безопасности, будто извечные незримые покровители лично не допустят сбоя в системе, соприкосновения наших разных миров. Будто я действительно не в силах причинить вред, потому что она считает себя неспособной на убийство. Будто бы она имеет хоть малейшее представление, на что способна, самоуверенная стерва, тошнотворная, смердящая милосердным ароматом белых лилий.
Я убираюсь прочь. Друзья в нетерпении ожидавшие развязки растерянно меня нагоняют, сливаются в одного — последнего оставшегося.
— Эй, Тэнэ, что за прикол? — синяя, пухлая, как моллюск губа Эрни обиженно обвисла, — мы же могли взять эту рыбину.
Восприятие Эрни искаженно постоянными копиями, убийствами и физиологическими трансформациями. От него мало что осталось. Уродливая аватара — с длинными ушами, жабрами, хвостом — бессмысленная химера с отголосками памяти.
Разумеется, все обратимо. Только для этого нужно обратиться к специальным людям. Специальные люди, решающие за других проблемы все еще существуют, всегда будут существовать. Они выпотрошат остатки мозга Эрни, вымоют протухшие извилины в лазурном концентрате, просушат собственной сияющей значимостью и вложат обратно в вычищенную добела черепную коробку. А если попросить — сдерут новенькую бледно-голубую шкурку, вырвут хвост, отрежут уши, закупорят жабры — вернут человека в исходное состояние: толи настоящего, толи искусственного.
— Меня от нее стошнит.
Осознание — постнаркотическое разочарование. Мое тело материально. Необходимость, обычно не вызывающая отторжения, но не сейчас. Сейчас сковывает, терновыми ветками вплетается в мое сознание, ограничивает мои возможности, глупое материальное тело.
— Это ужасно, — девушка, чужая и пылающая праведным гневом, растерянная и испуганная. Васильковое платье из натурального льна и возбужденный ребенок за спиной.
— Я понимаю, слова о ценности любой жизни, о доброте для вас пустой звук. Что у вас ценности совсем другие — завязанные на вашем собственном удовольствии. Ладно, понимаю — лгала — но есть же правила. Это общественное место, здесь. здесь вот ходят дети! Нормальные дети, — нежно вцепилась в брата бледной худенькой рукой с бирюзовыми коготками, — а не прирожденные убийцы. Вы же знаете как воздействуете на их неокрепший разум. Ведь так? Понимаете?
Тактичная особа, хорошая до пошлости, судя по данным из сети. Мои друзья, которые мой друг, безмозгло смеются, ребенок хлопает небесными глазами, выглядывая из-за сестринской юбки. Шарит по сети со своими примитивными запросами, чтобы понять происходящее.
— Молю о прощении, мадмуазель, — я подымаюсь с земли, отряхиваюсь от невидимых пылинок, рубиновой россыпи капелек крови. Мои друзья в предвкушении попискивают — их разум совсем иссяк от кайфа, растворился под едким воздействием чужой смерти. Меня тошнит от них, его, так же как от этой славной классической женщины, ее слабоумного братца и всего города.
— Это совершеннейшая случайность, мы не смогли сдержать потребностей, увидав эту премиленькую девицу.
Я киваю головой на труп — иссушенный, с лицом искаженным мучительной гримасой, в сизо-серой паутине спутанных волос. Девица больше не миленькая, ее идеальный фантомный макияж — ах, чудесные пунцовые щечки — растаял вместе с жизнью, обнажив прыщавый веснушчатый нос.
Сестренка с болезненным любопытством вытягивает лебединую шею, намертво укутанную ультрамариновым шарфом, и морщится в неизбежном отвращении. Человек с таким несовершенным телом ничего иного и не вызывает: ничтожество, неспособное управлять собственным организмом, контролировать внутренние процессы, без возможности модификации. Убийство такой не вызывает желания укорять, обвинять, или жалеть. Простительное убийство для ограниченного восприятия человеческой массы, просвещенной толпы благородных индивидуалистов без цели и смысла. Славной девушке хочется быть славной, но любовь к неприглядным картинам в ее ценности не входит, и она ужасается собственным чувствам.
— Это. это все равно неприлично и неэтично, можно было найти и другое место, — спохватывается и продолжает читать мораль дрожащим голосом, ребенок скучает, дергает ее за подол. Но понятно, что важней. Ты сам и твои потребности всегда важней. Показать себя важней.
— Достаточно было пройти еще квартал. И творили бы все, что пожелают ваши жестокие души. Уничтожали бы сами себя, но не трогали тех, кто на такие вещи не способен.
Как уверена она в своей безопасности. Как трафаретно ее поведение — точь в точь, как из методики по разговорам с убийцами. Вопрос. На кой хрен людям дано право собственного выбора, если их какие-нибудь там души тянуться к ближайшему стандарту? На кой хрен им бесчисленные возможности, если полноценно осознать и использовать их не хватает мозга? О, как она уверена в своей безопасности, будто извечные незримые покровители лично не допустят сбоя в системе, соприкосновения наших разных миров. Будто я действительно не в силах причинить вред, потому что она считает себя неспособной на убийство. Будто бы она имеет хоть малейшее представление, на что способна, самоуверенная стерва, тошнотворная, смердящая милосердным ароматом белых лилий.
Я убираюсь прочь. Друзья в нетерпении ожидавшие развязки растерянно меня нагоняют, сливаются в одного — последнего оставшегося.
— Эй, Тэнэ, что за прикол? — синяя, пухлая, как моллюск губа Эрни обиженно обвисла, — мы же могли взять эту рыбину.
Восприятие Эрни искаженно постоянными копиями, убийствами и физиологическими трансформациями. От него мало что осталось. Уродливая аватара — с длинными ушами, жабрами, хвостом — бессмысленная химера с отголосками памяти.
Разумеется, все обратимо. Только для этого нужно обратиться к специальным людям. Специальные люди, решающие за других проблемы все еще существуют, всегда будут существовать. Они выпотрошат остатки мозга Эрни, вымоют протухшие извилины в лазурном концентрате, просушат собственной сияющей значимостью и вложат обратно в вычищенную добела черепную коробку. А если попросить — сдерут новенькую бледно-голубую шкурку, вырвут хвост, отрежут уши, закупорят жабры — вернут человека в исходное состояние: толи настоящего, толи искусственного.
— Меня от нее стошнит.
Страница 1 из 2
