Так сладко-сочно, выворачивающе наизнанку, происходит слияние. Я погружаюсь в ее агонию, я стону от эмоционального оргазма, я растворяюсь в общем круге и наношу последний удар. Чужая жизнь вытекает из меня тягучим вином, так быстро и так долго, и это мгновение хочется растянуть до совершенной вечности.
Добавить в моё избранное
6 мин, 18 сек 869
От ее неспособности быть самой собой, когда так отчаянно хочется.
— Ну и что? Сама же напрашивалась, сама хотела этого. Таких тянет к нам. Мы — охотники, они жертвы, измученные неосознанной тревогой. Есть люди, которые просто рождены, чтобы удовлетворять, насыщать других людей — это же естественно! Что с тобой в последнее время? Нам было так весело, свободно. Но ты послал всех, плюнул на банду, на развлечения! Мы были на слуху у каждого жителя города, мы были на самой грани допустимого! А теперь что? Болтаемся по улицам как безвольные, бессильные отбросы. Натыкаемся на случайные жертвы — чтобы еще тебе понравились — высасываем ее и все! Все! Где драйв, Тэнэ! Где наша страсть! Где наша жизнь! Представь, как весело мы могли поиграть с той сучкой!
Он всегда был фантазером. Верным генератором идей, имиджмейкером и просто лучшим другом.
— Никому уже давно не весело. Помнишь, Эрни, когда-то наши развлечения имели смысл? У нас была своя философия, а не этот жалкий лепет, что ты только что выдал. Мы осознавали, что делали и что желали, мы отлично вписались систему общества, еще один необходимый темный элемент. Элемент, самоуничтожившийся в результате эволюции.
От этого осознания, хотелось разрушать — дернуть за нити сети, коснуться ими мира и выдернуть с корнями бордовый плющ, овевающий сахарные домики квартала, раздробить терракотовые стены и пробить осколками сердца каждого человека вокруг. Но это уже грань допустимого. Покуда остаётся хоть капля рассудка, ты осознаешь это всей душой и телом.
— Это все из-за тебя, это ты впал в тоску, зависал в сети в каких-то научных бреднях. Если вдруг понял — что другой, нужно было валить! Пусть бы тебе промыли мозги. Жил бы счастливо в небесном замке и расчленял людей по взаимной договоренности.
— Ты обвиняешь меня, Эрни? — предлагает мне стать доктором. Какой забавный друг у меня был.
Он помолчал, раздувал жабры, слизь на теле омерзительно блестела — что за дерьмо сотворил он со своим телом? Пялился злобными красными глазками, такими же как у меня. Мое тело так же несуразно: с прилепленными ушами, клыками, тонкими крыльями как у летучей мыши, выдуманными рудиментами не способными выполнять свою функцию Эрни ухмыльнулся. Оттопырил губу свою, стянул нити в единую форму, материализуя меч. Никогда не мог осознать понять принцип действия сети, суть ее связи с вещественным миром, с людьми, но это не мешало виртуозно владеть ей. Эрни напал на меня как в возвышенных ретро-постановках: картинный замах, а в лице серьёзность и уверенность. Увернувшись, я каждой клеткой ощущал трусливое любопытство прохожих, которые живя в своем маленьком сладком мирке, никогда прежде не прикасались к жажде убийства. И теперь от волны поднятыми нашими эмоциями, нашими грязными, темными чувствами высунули свои языки, возбудились, живая масса мертвецов с желанием неведанного.
По одиночке — куда приятней. По одиночке — еще могут быть настоящими.
Эрни хотел долгого красивого сражения, безумного развлечения, насыщения иссохшей души. Я же только избавления. От вечного отвращения, ненависти и тоски.
Я сделал дырку в башке своего бывшего друга, вышиб ее жалкое содержимое, рассеяв ало-белые цветы. Кто-то заверещал, кто-то заохал — обезумевший птичник. Чужой ужас и непонимание неконтролируемым потоком ворвались в мое рефлекторно раскрытое чувствам сознание. Слишком, слишком, слишком много. Боли, страха, недоумения, жалости и гуманности, выпестанного милосердия. или искреннего. Мне-то откуда знать, отвратительному убийце из другого мира, что для них правда, а что шаблон? Я видел игру и деструкцию их эгоистического сострадания, я чувствовал синхронный спазм их болезненной эмпатии. Я терял остатки разума в волне противоречий — своих и чужих.
Меня вырвало. Точно отброс я не мог контролировать свое тело. Упал на колени, врос в землю, и крылья тяжелыми уродливыми отростками разрывали меня пополам.
Женщина, испорченная модификациями еще больше чем я, склонилась, ласково улыбнулась. Безмятежные глаза цвета индиго, глаза сотрудника Кокона, специалиста в области корректирующего психовоздействия, оценивающие. Сомневающиеся, перед вынесением приговора. И я говорю ей:
— Помоги.
— Ну и что? Сама же напрашивалась, сама хотела этого. Таких тянет к нам. Мы — охотники, они жертвы, измученные неосознанной тревогой. Есть люди, которые просто рождены, чтобы удовлетворять, насыщать других людей — это же естественно! Что с тобой в последнее время? Нам было так весело, свободно. Но ты послал всех, плюнул на банду, на развлечения! Мы были на слуху у каждого жителя города, мы были на самой грани допустимого! А теперь что? Болтаемся по улицам как безвольные, бессильные отбросы. Натыкаемся на случайные жертвы — чтобы еще тебе понравились — высасываем ее и все! Все! Где драйв, Тэнэ! Где наша страсть! Где наша жизнь! Представь, как весело мы могли поиграть с той сучкой!
Он всегда был фантазером. Верным генератором идей, имиджмейкером и просто лучшим другом.
— Никому уже давно не весело. Помнишь, Эрни, когда-то наши развлечения имели смысл? У нас была своя философия, а не этот жалкий лепет, что ты только что выдал. Мы осознавали, что делали и что желали, мы отлично вписались систему общества, еще один необходимый темный элемент. Элемент, самоуничтожившийся в результате эволюции.
От этого осознания, хотелось разрушать — дернуть за нити сети, коснуться ими мира и выдернуть с корнями бордовый плющ, овевающий сахарные домики квартала, раздробить терракотовые стены и пробить осколками сердца каждого человека вокруг. Но это уже грань допустимого. Покуда остаётся хоть капля рассудка, ты осознаешь это всей душой и телом.
— Это все из-за тебя, это ты впал в тоску, зависал в сети в каких-то научных бреднях. Если вдруг понял — что другой, нужно было валить! Пусть бы тебе промыли мозги. Жил бы счастливо в небесном замке и расчленял людей по взаимной договоренности.
— Ты обвиняешь меня, Эрни? — предлагает мне стать доктором. Какой забавный друг у меня был.
Он помолчал, раздувал жабры, слизь на теле омерзительно блестела — что за дерьмо сотворил он со своим телом? Пялился злобными красными глазками, такими же как у меня. Мое тело так же несуразно: с прилепленными ушами, клыками, тонкими крыльями как у летучей мыши, выдуманными рудиментами не способными выполнять свою функцию Эрни ухмыльнулся. Оттопырил губу свою, стянул нити в единую форму, материализуя меч. Никогда не мог осознать понять принцип действия сети, суть ее связи с вещественным миром, с людьми, но это не мешало виртуозно владеть ей. Эрни напал на меня как в возвышенных ретро-постановках: картинный замах, а в лице серьёзность и уверенность. Увернувшись, я каждой клеткой ощущал трусливое любопытство прохожих, которые живя в своем маленьком сладком мирке, никогда прежде не прикасались к жажде убийства. И теперь от волны поднятыми нашими эмоциями, нашими грязными, темными чувствами высунули свои языки, возбудились, живая масса мертвецов с желанием неведанного.
По одиночке — куда приятней. По одиночке — еще могут быть настоящими.
Эрни хотел долгого красивого сражения, безумного развлечения, насыщения иссохшей души. Я же только избавления. От вечного отвращения, ненависти и тоски.
Я сделал дырку в башке своего бывшего друга, вышиб ее жалкое содержимое, рассеяв ало-белые цветы. Кто-то заверещал, кто-то заохал — обезумевший птичник. Чужой ужас и непонимание неконтролируемым потоком ворвались в мое рефлекторно раскрытое чувствам сознание. Слишком, слишком, слишком много. Боли, страха, недоумения, жалости и гуманности, выпестанного милосердия. или искреннего. Мне-то откуда знать, отвратительному убийце из другого мира, что для них правда, а что шаблон? Я видел игру и деструкцию их эгоистического сострадания, я чувствовал синхронный спазм их болезненной эмпатии. Я терял остатки разума в волне противоречий — своих и чужих.
Меня вырвало. Точно отброс я не мог контролировать свое тело. Упал на колени, врос в землю, и крылья тяжелыми уродливыми отростками разрывали меня пополам.
Женщина, испорченная модификациями еще больше чем я, склонилась, ласково улыбнулась. Безмятежные глаза цвета индиго, глаза сотрудника Кокона, специалиста в области корректирующего психовоздействия, оценивающие. Сомневающиеся, перед вынесением приговора. И я говорю ей:
— Помоги.
Страница 2 из 2
