Мигель-миротворец

Удивляясь самому себе — из простого крестьянина виноградаря, я стал так разбираться в хитросплетениях политики, к которой не имею никакого отношения. И то, с чем мы столкнулись в Валенсии, было началом этой компании. Вот над этим я и думал, а точнее, как вывести наш табор из под удара.

— Мигель, Мигель, что с тобой?

Меня тормошил Исидо. До табора было идти ещё полчаса.

— Исидо, пока мы не пришли в табор, хочу с тобой переговорить о судьбе табора.

Мой тон сразу же его насторожил, и он весь был внимание. Хоакин-Одноглазый ничего, не понимая, смотрел вопросительно то на меня, то на Барона.

— То, что сказал доминиканец не блеф, а начало компании против иудеев и цыгане хорошее прикрытие этой компании. Табору грозит смертельная опасность.

— Доминиканец, посланник Торквемады, которого назначил Папа и Король Испании вести непримиримую борьбу с иудеями, но борьба против одних иудеев слишком очевидна, вызовет недовольство и цыгане хорошее прикрытие для борьбы с безбожниками и неважно, что вы приняли крещение.

Народ увидит, кто виноват в их бедах. Табору придётся идти в Гранаду, где власть всё ещё принадлежит последнему Халифату. Но Гранада падёт, не скоро, но это неизбежно.

И к тому времени Торквемада попадёт в немилость и изгнание иудеев закончится. Наступают трудные времена Исидо, очень трудные. Но табор дойдёт до Гранады.

Я с горечью смотрел на Исидо Родригеса.

— Мигель, это мой последний Джимен а Дром, да?

— Да, мой Барон, это твое последнее Странствие по Дороге.

Исидо не зря был цыганским Бароном, в таборе он вёл себя как обычно, и даже был радостен за свой табор, и цыгане, внимая ему, ухмыляясь галдели. Тем не менее, он отдал распоряжение, чтобы вардо поставили в круг и установил охрану.

Исидо запомнил эффективность обороны табора, устанавливая вардо в круг. Это вызвало недоумение у цыган привыкших располагаться так, как им удобно. Но с доводами Барона согласились, у всех ещё свежа память о битве с доминиканцами. Прошло три месяца, как мы пришли в Валенсию, и эти дни были, как никогда для табора продуктивными. Было много заказов на оружие, всевозможные подделки из кожи и дерева и каждый вечер в таборе были песни и танцы. Те доминиканцы исчезли, но я знал, это было затишье перед бурей.

Прогуливаясь по узеньким улочкам Валенсии, я наслаждался той свободой, которую приобрёл в таборе. Да, тот Хосе Перес, которым я был, живя в родном Сан Педро под городом Мерида исчез, превратившись в Мигеля-Миротворца. Приобретя новое имя, я приобрел новое Я.

Пашута мне открыла такие горизонты познания, которые дали мне невероятную свободу духа, мысли — осознания себя в этом жестоком мире.

Неожиданно услышал крики и топот копыт лошадей. Сверху улицы неслась повозка с тентом, запряжённая двумя лошадьми. С пеной на губах они не слушались пожилого господина богато одетого. Широкополую шляпу — капирот, содрало встречным ветром с головы.

Он, упираясь ногами в облучок, натягивая вожжи, пытался остановить взбесившихся лошадей. Его страх и ужас исказило лицо, и тут я увидел под красиво вышитым тентом, сидела молодая красавица.

В отличие от отца — скорее всего этот господин приходился ей отцом — на её лице не было страха, а только волнение. Обеими руками она держалась за дуги поддерживающие тент. Красивая мантилья развевалась на ветру, удерживаясь большим гребнем. Горожане шарахались от бешено несущейся повозки. Неожиданно лошади взбрыкнулись от выскочившей огромной собаки злобно облаявшей их. Повозка налетела на большой горшок с мандариновым деревцом, накреняясь. Пожилой господин от удара выскочил и пролетел в воздухе, падая на лавку с фруктами. Лошади, обезумев, потеряв управление, понеслись ещё быстрее. На всё про всё, ушло не более семи минут.

Лошади были в метрах тридцати от меня, вытянув обе руки, вошёл в сознание лошадей. Нет, они не остановились мгновенно, я этого не хотел. Повозка могла по инерции взлететь в воздух, и прекрасная сеньорита вылетела бы из неё с предсказуемым результатом.

Лошади перешли на рысь и передо мной остановились, как вкопанные. Похлопал по их взмыленным мордам, успокаивая, потрепал гриву. В повозке молодая сеньорита стояла и с восхищением смотрела на меня. Её щёки горели румянцем.

— Сеньорита, с вами всё в порядке — обратился я к ней.

Подавая ей руку, она, благодарно неотрывно смотря мне в глаза, опустилась на брусчатку улицы. Нас окружили зеваки и любопытные горожане.

Тут она очнулась и с криком — отец — бросилась вверх по улице к лежащему отцу. Под ним растекалась лужа крови. Разрыдавшись, она опустилась на колени, дотрагиваясь до бесчувственного тела. Я уже знал, у него сломаны обе ноги у таза, и главное, переломан позвоночник в пояснице.

Развернув лошадей поправив упряжь, крикнул сеньорите, чтобы никто не трогал её отца.