Мигель-миротворец

Я был в напряжении, ощущая взгляд донны Марии, ах, как мне хотелось посмотреть на неё. Увидеть эти бездонные чёрные маслины её глаз.

Мы прошли в залу, во главе стола сел сам хозяин, он мне указал на место рядом с собой по левую руку, а все остальные сели напротив меня по правую руку.

В красивые серебряные кубки разлили красного вина, челядь накрывала на стол.

Донна Мария сидела между тётей и братьями. Подняв голову, утонул в бушующем море её глаз. Донна Мария обратилась ко мне, и я трепетал оттого, что могу смотреть ей в глаза, и это не будет неучтивостью.

— Можно я вас буду назвать Мигель?

— Да сеньорита, к вашим услугам.

— Мигель, я хочу понять, как вы остановили лошадей?

— Донна Мария, они, наверное, меня испугались и остановились сами.

Она внимательно посмотрела на меня, уголками своих коралловых губ улыбнулась, но сказала очень серьёзно.

— Я видела ваши глаза Мигель, такого выражения глаз никогда не видела. Я до сих пор их помню. И потом, вы вытянули вперед руки, и ваши ладони сделали круговое движение. И это неспроста.

— О чём ты Мария — к ней обратился отец.

— Папа, ты от удара вылетел, а кони сорвались, как с цепи. Я молилась, прощаясь с жизнью, понимая, мне спасения нет. И вдруг увидела, как Мигель вышел на середину дороги, протягивая вперёд руки. Он смотрел на лошадей, о если бы вы видели его глаза. Они были невероятно спокойные, лучезарные, в них было столько любви к этим коням. В них было понимание и прощение, наверное, так смотрит Бог, — донна Мария перекрестилась.

— Я сама успокоилась, и мне стало так хорошо, как радостное озарение, снизошедшее с небес. И знаете, лошади не встали, как вкопанные, я бы тогда вылетела бы из повозки и разбилась бы насмерть. Кони, чувствуя его волю, перешли на рысь и уже остановились, переходя на шаг прямо перед ним. Я до сих пор под неизгладимым впечатлением, он погладил их морды и потрепал гривы. Кони стояли и только их бока тяжело вздымаясь, говорили о произошедшей трагедии.

Все зачаровано слушали — донна Мария так красочно всё описала, присутствующие братья и тётя почувствовали себя участниками произошедших событий. Все смотрели на меня, ожидая моих объяснений. Врать не хотел, что я мог им сказать.

— Мне нечего вам сказать, простите.

Мы обедали, я рассказывал о городе Сантьяго де Компостела, о дороге Святого Иакова. Сколько паломников приходит туда и не только из Испании, но и из других стран.

В патио раздался шум, ржание коня.

— Энрике, посмотри, кто там к нам пожаловал — сказал дон Лопес.

Энрике вернулся.

— Отец к нам приехал наш троюродный брат Николас.

Донна Исабель фыркнула — опять этот святоша начнёт проповеди читать. По её фразе и потому как переглянулись братья, понял этот гость не очень желанный. И тут же в залу стремительно вошёл тот доминиканец, возглавлявший отряд, с которым мы с Исидо и Хоакином столкнулись на улице. Вот так сюрприз, понимая, сейчас произойдёт то, что должно произойти.

— Здравствуй дядя, и… Он осёкся и его лицо начало наливаться кровью. Его рука потянулась к мечу, который он оставил на входе. Дёрнувшись, со злобой произнёс.

— Что тут делает это египетское ничтожество.

Донна Мария вскочила, гневно произнесла.

— Николас, научись уважать наш дом и своего дядю. Это его гость и ты оскорбляешь всех нас.

Пунцовеющий Николас взревел.

— Именем Бога, нашего Всемогущего, это цыганское отродье оскорбляет меня и ваш дом своим присутствием. Сам Папа издал указ о борьбе с цыганскими еретиками, и я только что из Толедо, от архиепископа, как раз по поводу их табора получил указ о выдворении этих безбожников за пределы города. Нечисти нечего осквернять христианскую страну и наши жилища.

Дон Лопес встал, на его лице заходили желваки. Я тоже поднялся.

— Извините дон Лопес, спасибо за гостеприимство, но мне пора у меня много работы. Не стоит ссориться из-за меня.

Проходя мимо Николаса, посмотрел на него тихо, но внятно произнёс.

Не оскверняй своими устами имя Всевышнего, доминиканец.

Доминиканец, сжав губы, процедил.

— Третья встреча со мной будет для тебя последней, еретик.

— Надеюсь, доминиканец, что она для тебя будет последней.

Нас вроде никто не слышал, я повернулся к Лопесам, и поклонился.

Шёл по улочке, и передо мной стояла донна Мария, как меня тронуло выражение её глаз. В них была обида, нет, не на меня, на этого доминиканца и мне пришло понимание, моё сердце дрогнуло. Донна Мария не хотела, чтобы я уходил, в её глазах было столько просьбы, надежды и что-то ещё, ею самой неосознанное. Да в ней была благодарность, но глаза её говорили о другом и я боялся этому поверить. Мы разные миры, да и, что я могу дать донне Марии — ничего, да ещё и в бегах.