Ее отличало постоянство. Каждую пятницу она приходила в клуб без пяти минут девять и занимала стол в десяти шагах от сцены, где свет становился призрачным и прозрачным — обманчивым, подобно памяти. Выпивая за барной стойкой, я пытался угадать, как девушку зовут, но на ум приходили не имена, а звуки: тик-так, капель клепсидры, шелест песка в часах. На фоне кирпичной стены и в ореоле терракотово-желтого света незнакомка выглядела аппликацией из газетной бумаги: серой — кожа, черной — волосы, невпопад рассыпаны по одежде заголовки, строки и фотографии.
Добавить в моё избранное
4 мин, 47 сек 17970
Пока исполнители — обычно квартет или трио — готовились к выступлению, девушка в ожидании пепельницы и чашки мятного чая листала какую-нибудь принесенную с собой книгу. Незнакомка читала неторопливо и даже с ленцой и отстранено покусывала загубник вересковой трубки. Однако с первыми нотами все менялось: посетительница наклонялась вперед, подпирала скулу костяшками бледных пальцев и, как старому другу, улыбалась джазовому ритму. Во время первой композиции девушка раскуривала трубку.
По сторонам незнакомка не смотрела — она не отрывала взгляд от музыкантов. Казалось, кроме них, для нее ничего не существует: ни официантов, ни слушателей, ни Петербурга за окнами. С барного стула я видел посетительницу ясно и мечтал, что сижу с ней рядом, и «Одинокие улицы» мы слушаем вместе, и улыбка на ее обветренных губах — для меня.
Без пятнадцати одиннадцать девушка заказывала счет. Расплатившись, она уходила. Я наблюдал через дверное стекло, как незнакомка поправляет шляпу, небрежным жестом перекидывает через плечо кисть белого шарфа и, спрятав ладони в карманы плаща, ныряет в полумрак ночной улицы. Через минуту я срывался следом.
Вначале я терпеливо шел позади, затем — старался догнать незнакомку. Однако расстояние между нами не становилось хоть сколько-то меньше даже, когда я переходил на бег. Фонарный свет рассекал нас все быстрее и быстрее. Оранжевое. Черное. Фиолетовое. Оранжевое. Я выскакивал со Шпалерной улицы на Литейный проспект и в растерянности оглядывался.
Девушки нигде не было.
Однажды я решился и после концерта вышел из клуба сразу за посетительницей.
— Вы курите, — торопливо обратился я к ней.
— Позволите сигарету?
Незнакомка вздрогнула, как вздрагивает неожиданно и слишком грубо вырванный из объятий сна человек.
— Я курю трубку.
— Значит, позвольте мне выкурить вашу трубку!
Лицо девушки застыло. Она задержала взгляд на моих губах и после секундного раздумья достала кисет. Незнакомка вложила его мне в ладонь, сжала на шероховатой ткани мои пальцы и, отвернувшись, направилась к Литейному проспекту.
— Постойте, — я попытался задержать ее.
— Как вас зовут?
— Берите. Однажды вернете, — отмахнулась она, словно не услышав вопроса.
Догнать ее я не смог.
Когда я вернулся домой, то лег на пол в гостиной и уставился в потолок. В тишине тикали часы, за окном шипел ливень. Минут через двадцать мне захотелось курить. Я растянул шнурок кисета, высыпал на паркет коричневый и ржавый, но отчего-то пахнущий ладаном и миррой табак и набил трубку. Мои глаза заслезились — из-за горячего дыма, не иначе. Я прикрыл их запястьем и не заметил, как задремал.
Мне приснился джаз, непохожий на слышанный прежде. В нем инструменты тщетно пытались слиться в гармонии: саксофон хрипел, клавиши лупили аккорды наотмашь, а смычок не гладил, а терзал струны контрабаса, словно бес — грешную душу. Я сидел на сцене, в сердце какофонии, и отворачиваться было некуда. Закрыть глаза я не мог тоже: мои ресницы будто приклеились к бровям, а руки — к коленям. Зал пустовал, но музыка переполняла его, заставляя дрожать стекла в оконных рамах и выгибаться двери. Рыбами в ней вихрились ноты в модерн-танце. Они проскальзывали в рот и ноздри и плескались в желудке и легких.
В конце сна я захлебнулся.
Я проснулся с тяжелой головой и, чтобы разогнать дрему, решил прогуляться и выпить чашку крепкого кофе. У подъезда я столкнулся с девушкой, которой через полгода встреч сделал предложение.
Она равнодушно относилась к музыке и к джазу в частности, зато любила артхаус. В первую же пятницу после нашей встречи, Елена пригласила меня в «Дом Кино» и разорвала замкнутый круг, в котором я находился. Морская свинка в колесе — еще несколько дюжин лет я приходил бы в клуб на Шпалерной улице и со стула у барной стойки наблюдал темноволосую незнакомку с черной трубкой, пока ей не наскучила бы музыка, а у меня не отказали ноги.
Однажды пропустив нашу безмолвную встречу, я решил больше не приходить и проводил все пятницы с Еленой. Она научила меня смотреть черно-белое и немое кино и ходить в театры, показала мне Петербург с высоты Исаакиевского собора и серебряную в белые ночи набережную Невы. Я увлекся Еленой и постепенно привык к ее размеренной жизни: вечерам у телевизора, молчащему радио и закрытому граммофону.
Мы поженились. У нас родились дети: сын и дочь. У них тоже появились дети, и все вместе мы воспитали внуков. Счастье сопровождало нашу семью от года к году, и в какой-то момент я перестал вспоминать о девушке из джаз-клуба, хотя и носил ее случайный подарок с собой талисманом.
Снова на джазовом концерте на Шпалерной улице я оказался случайно.
Годовщина льняной свадьбы выпала на пятницу. Я и Елена гуляли по центру города, и супруга предложила зайти в клуб. Мест было немного, и мы заняли два стула возле барной стойки.
По сторонам незнакомка не смотрела — она не отрывала взгляд от музыкантов. Казалось, кроме них, для нее ничего не существует: ни официантов, ни слушателей, ни Петербурга за окнами. С барного стула я видел посетительницу ясно и мечтал, что сижу с ней рядом, и «Одинокие улицы» мы слушаем вместе, и улыбка на ее обветренных губах — для меня.
Без пятнадцати одиннадцать девушка заказывала счет. Расплатившись, она уходила. Я наблюдал через дверное стекло, как незнакомка поправляет шляпу, небрежным жестом перекидывает через плечо кисть белого шарфа и, спрятав ладони в карманы плаща, ныряет в полумрак ночной улицы. Через минуту я срывался следом.
Вначале я терпеливо шел позади, затем — старался догнать незнакомку. Однако расстояние между нами не становилось хоть сколько-то меньше даже, когда я переходил на бег. Фонарный свет рассекал нас все быстрее и быстрее. Оранжевое. Черное. Фиолетовое. Оранжевое. Я выскакивал со Шпалерной улицы на Литейный проспект и в растерянности оглядывался.
Девушки нигде не было.
Однажды я решился и после концерта вышел из клуба сразу за посетительницей.
— Вы курите, — торопливо обратился я к ней.
— Позволите сигарету?
Незнакомка вздрогнула, как вздрагивает неожиданно и слишком грубо вырванный из объятий сна человек.
— Я курю трубку.
— Значит, позвольте мне выкурить вашу трубку!
Лицо девушки застыло. Она задержала взгляд на моих губах и после секундного раздумья достала кисет. Незнакомка вложила его мне в ладонь, сжала на шероховатой ткани мои пальцы и, отвернувшись, направилась к Литейному проспекту.
— Постойте, — я попытался задержать ее.
— Как вас зовут?
— Берите. Однажды вернете, — отмахнулась она, словно не услышав вопроса.
Догнать ее я не смог.
Когда я вернулся домой, то лег на пол в гостиной и уставился в потолок. В тишине тикали часы, за окном шипел ливень. Минут через двадцать мне захотелось курить. Я растянул шнурок кисета, высыпал на паркет коричневый и ржавый, но отчего-то пахнущий ладаном и миррой табак и набил трубку. Мои глаза заслезились — из-за горячего дыма, не иначе. Я прикрыл их запястьем и не заметил, как задремал.
Мне приснился джаз, непохожий на слышанный прежде. В нем инструменты тщетно пытались слиться в гармонии: саксофон хрипел, клавиши лупили аккорды наотмашь, а смычок не гладил, а терзал струны контрабаса, словно бес — грешную душу. Я сидел на сцене, в сердце какофонии, и отворачиваться было некуда. Закрыть глаза я не мог тоже: мои ресницы будто приклеились к бровям, а руки — к коленям. Зал пустовал, но музыка переполняла его, заставляя дрожать стекла в оконных рамах и выгибаться двери. Рыбами в ней вихрились ноты в модерн-танце. Они проскальзывали в рот и ноздри и плескались в желудке и легких.
В конце сна я захлебнулся.
Я проснулся с тяжелой головой и, чтобы разогнать дрему, решил прогуляться и выпить чашку крепкого кофе. У подъезда я столкнулся с девушкой, которой через полгода встреч сделал предложение.
Она равнодушно относилась к музыке и к джазу в частности, зато любила артхаус. В первую же пятницу после нашей встречи, Елена пригласила меня в «Дом Кино» и разорвала замкнутый круг, в котором я находился. Морская свинка в колесе — еще несколько дюжин лет я приходил бы в клуб на Шпалерной улице и со стула у барной стойки наблюдал темноволосую незнакомку с черной трубкой, пока ей не наскучила бы музыка, а у меня не отказали ноги.
Однажды пропустив нашу безмолвную встречу, я решил больше не приходить и проводил все пятницы с Еленой. Она научила меня смотреть черно-белое и немое кино и ходить в театры, показала мне Петербург с высоты Исаакиевского собора и серебряную в белые ночи набережную Невы. Я увлекся Еленой и постепенно привык к ее размеренной жизни: вечерам у телевизора, молчащему радио и закрытому граммофону.
Мы поженились. У нас родились дети: сын и дочь. У них тоже появились дети, и все вместе мы воспитали внуков. Счастье сопровождало нашу семью от года к году, и в какой-то момент я перестал вспоминать о девушке из джаз-клуба, хотя и носил ее случайный подарок с собой талисманом.
Снова на джазовом концерте на Шпалерной улице я оказался случайно.
Годовщина льняной свадьбы выпала на пятницу. Я и Елена гуляли по центру города, и супруга предложила зайти в клуб. Мест было немного, и мы заняли два стула возле барной стойки.
Страница 1 из 2
