Когда в вечернем, напоенном духотой воздухе сгущаются фиолетовые сумерки, остужая нагретый за день асфальт, когда ночная мгла припадает к земле, как страстная любовница к мужчине в ожидании всё новых и новых ласк, когда темное беззвездное небо заволакивает плывущими с юга грозовыми тучами, и когда первые крупные капли дождя сначала медленно, потом быстрее, а затем и вовсе отвесной стеной падают и падают без конца, мы можем ощутить некий затаенный в подсознании страх — страх пред буйством природы. Нами овладевает смутное, вроде бы беспричинное беспокойство, мы стараемся укрыться, забиться как неразумное зверье в любое мало-мальски подходящее убежище и в тишине переждать эту неистовую и грозную свистопляску.
Добавить в моё избранное
6 мин, 57 сек 13725
Когда гремит гром, раздирая в клочья простыни туч, и сверкают подобные разрядам динамо-машины, но многократно, в бесчисленные разы усиленные молнии, в нас просыпается что-то древнее, атавистическое; логика не спасает, все чувства обострены донельзя, они командуют, организм — повинуется, и в полном раздрае, не зная — смеяться или плакать, мы несемся в укрытие… Однако не дело рассказчика сравнивать несопоставимое. Поэтому начнем иначе, некогда жил в предместье небольшого и живописного городка один человек, и звали его… впрочем, неважно. Занимался он тем, что мастерил столы, стулья и прочую мебель, которую продавал на рынке; он не нахваливал свой товар, как делали иные торговцы, просто стоял или сидел на низеньком табурете возле выставленных на продажу вещей. Руки его, натруженные руки столяра, покоились на фартуке, человек почему-то всегда надевал его, идя на базар; это не был рабочий фартук, замызганный и обтертый, наоборот, чистый, свежий, с вышивкой по краю, он привлекал внимание, как и сами изделия мастера. Прочные, не лишенные изящества, они были сделаны добротно, на века.
Каждую субботу и воскресенье жена провожала мужа, собирающегося поутру к торговым рядам; он грузил всю слаженную за неделю мебель и ту, что оставалась с прошлых поездок, в фургон старенького пикапа, махал жене на прощанье и выезжал на узкую проселочную дорогу. Пикап трясся на ухабах, на тент оседала рыжеватая пыль, но шкафчики и другие вещи, тщательно закрепленные и укрытые оберточной бумагой, ничуть не страдали ни от тряски, ни от пыли. Через несколько километров грунтовка сменялась темно-серой лентой асфальта; двигаясь в потоке бесчисленных машин, наш герой въезжал в город, сворачивал к рынку и начинал свой длинный трудовой день. Честно говоря, он с большим удовольствием поработал бы, а не стоял за прилавком, но кому-то же надо продавать изготовленное? Покупатели при всех его, прямо скажем, никаких торговых способностях, слава Богу, находились. Так что столяр с женой не бедствовали. А что еще от жизни надо, если каких-то особых притязаний нет, на еду, обновки да всякую мелочь — хватает, и в кубышку кой-чего отложить можно. На черный, тьфу-тьфу, день. Работа опять же — любимая, удовлетворение приносящая. И до поры до времени катилось колесо, не скрипело, не виляло, колеей накатанной двигалось.
Но, чу — сгустились тучи, громыхнуло в отдалении, с минуты на минуту молния ударит… Покупатели бывают разные, это не относится к толщине их кошельков, хотя она в какой-то мере влияет на особенности поведения; кто-то ходит, смотрит, никак не решаясь сделать выбор, кто-то хулит без меры, всё ему не так и не этак, кто-то, напротив, расхваливает. Одни покупают вещи, не глядя, не спрашивая цену, вторые придирчиво рассматривают каждый шов на одежде и выискивают заусенцы на отполированной до блеска поверхности стола. Третьи рьяно торгуются.
Есть те, кому нужно всё. Они покупают не изделие — работу, труд и душу мастера. Умения и навыки, талант и знания, опыт, сноровку. Всё. Покупают самого человека. Это страшные люди, князья и сильные мира сего; опьяненные властью, творят они, что хотят, согласуясь лишь с собственным разумением, а никак не волей или желаниями остальных. Новоприобретенный раб созидает для господина не то, к чему склоняется его сердце и натура, и не то, к чему стремится возвышенный, ищущий дух умельца-искусника, нет, он выполняет заказ, прихоть и малейшее требование хозяина. Подписывая контракт, мастер отдает себя в вечную кабалу чужого злонравия, становится принуждаем и понукаем; ни на минуту нет ему покоя — попавшему в зависимость и заодно с достоинством, убеждениями, взглядами утратившему и личную свободу. Свободу выбора в своих поступках.
Давным-давно жил в городе один властолюбивый человек, со временем стал он мэром; успехов мэр достиг тем, что в юности, не гнушаясь ничем, сколотил крупный капитал, его и использовал в предвыборной борьбе, победив с явным отрывом других претендентов. Основу капитала составила проданная тогдашнему губернатору душа, сущность эфемерная, никакими приборами не регистрируемая, но зато стоившая кругленькую сумму. На кой губернатору понадобились во множестве скупаемые им души, история умалчивает, возможно, он кому-то сильно задолжал. А мэру без души жилось куда как хорошо: совесть не мучила, грехи и добродетели как понятия вообще не существовали, морально было то, что выгодно. Очень удобная оказалась сделка.
Однако ближе к старости стал мэр задумываться — что там, за порогом? По всему выходило — в рай он не попадет, никак ведь без души, в ад — тоже; превратится в дряхлую развалину и не способный умереть будет влачить жалкое существование среди выживших из ума стариков, нищих и инвалидов. Как и обширный штат городских чиновников, которые тоже позарились на легкий заработок, предложенный губернатором. Сам-то губернатор благополучно почил четверть века назад. Понял мэр — обманули его самым наглым образом; сунулся туда-сюда, купил душонку-другую, да и чиновники, обеспокоившись, сторговали у глуповатых людишек сколько-то.
Каждую субботу и воскресенье жена провожала мужа, собирающегося поутру к торговым рядам; он грузил всю слаженную за неделю мебель и ту, что оставалась с прошлых поездок, в фургон старенького пикапа, махал жене на прощанье и выезжал на узкую проселочную дорогу. Пикап трясся на ухабах, на тент оседала рыжеватая пыль, но шкафчики и другие вещи, тщательно закрепленные и укрытые оберточной бумагой, ничуть не страдали ни от тряски, ни от пыли. Через несколько километров грунтовка сменялась темно-серой лентой асфальта; двигаясь в потоке бесчисленных машин, наш герой въезжал в город, сворачивал к рынку и начинал свой длинный трудовой день. Честно говоря, он с большим удовольствием поработал бы, а не стоял за прилавком, но кому-то же надо продавать изготовленное? Покупатели при всех его, прямо скажем, никаких торговых способностях, слава Богу, находились. Так что столяр с женой не бедствовали. А что еще от жизни надо, если каких-то особых притязаний нет, на еду, обновки да всякую мелочь — хватает, и в кубышку кой-чего отложить можно. На черный, тьфу-тьфу, день. Работа опять же — любимая, удовлетворение приносящая. И до поры до времени катилось колесо, не скрипело, не виляло, колеей накатанной двигалось.
Но, чу — сгустились тучи, громыхнуло в отдалении, с минуты на минуту молния ударит… Покупатели бывают разные, это не относится к толщине их кошельков, хотя она в какой-то мере влияет на особенности поведения; кто-то ходит, смотрит, никак не решаясь сделать выбор, кто-то хулит без меры, всё ему не так и не этак, кто-то, напротив, расхваливает. Одни покупают вещи, не глядя, не спрашивая цену, вторые придирчиво рассматривают каждый шов на одежде и выискивают заусенцы на отполированной до блеска поверхности стола. Третьи рьяно торгуются.
Есть те, кому нужно всё. Они покупают не изделие — работу, труд и душу мастера. Умения и навыки, талант и знания, опыт, сноровку. Всё. Покупают самого человека. Это страшные люди, князья и сильные мира сего; опьяненные властью, творят они, что хотят, согласуясь лишь с собственным разумением, а никак не волей или желаниями остальных. Новоприобретенный раб созидает для господина не то, к чему склоняется его сердце и натура, и не то, к чему стремится возвышенный, ищущий дух умельца-искусника, нет, он выполняет заказ, прихоть и малейшее требование хозяина. Подписывая контракт, мастер отдает себя в вечную кабалу чужого злонравия, становится принуждаем и понукаем; ни на минуту нет ему покоя — попавшему в зависимость и заодно с достоинством, убеждениями, взглядами утратившему и личную свободу. Свободу выбора в своих поступках.
Давным-давно жил в городе один властолюбивый человек, со временем стал он мэром; успехов мэр достиг тем, что в юности, не гнушаясь ничем, сколотил крупный капитал, его и использовал в предвыборной борьбе, победив с явным отрывом других претендентов. Основу капитала составила проданная тогдашнему губернатору душа, сущность эфемерная, никакими приборами не регистрируемая, но зато стоившая кругленькую сумму. На кой губернатору понадобились во множестве скупаемые им души, история умалчивает, возможно, он кому-то сильно задолжал. А мэру без души жилось куда как хорошо: совесть не мучила, грехи и добродетели как понятия вообще не существовали, морально было то, что выгодно. Очень удобная оказалась сделка.
Однако ближе к старости стал мэр задумываться — что там, за порогом? По всему выходило — в рай он не попадет, никак ведь без души, в ад — тоже; превратится в дряхлую развалину и не способный умереть будет влачить жалкое существование среди выживших из ума стариков, нищих и инвалидов. Как и обширный штат городских чиновников, которые тоже позарились на легкий заработок, предложенный губернатором. Сам-то губернатор благополучно почил четверть века назад. Понял мэр — обманули его самым наглым образом; сунулся туда-сюда, купил душонку-другую, да и чиновники, обеспокоившись, сторговали у глуповатых людишек сколько-то.
Страница 1 из 2
