Когда в вечернем, напоенном духотой воздухе сгущаются фиолетовые сумерки, остужая нагретый за день асфальт, когда ночная мгла припадает к земле, как страстная любовница к мужчине в ожидании всё новых и новых ласк, когда темное беззвездное небо заволакивает плывущими с юга грозовыми тучами, и когда первые крупные капли дождя сначала медленно, потом быстрее, а затем и вовсе отвесной стеной падают и падают без конца, мы можем ощутить некий затаенный в подсознании страх — страх пред буйством природы. Нами овладевает смутное, вроде бы беспричинное беспокойство, мы стараемся укрыться, забиться как неразумное зверье в любое мало-мальски подходящее убежище и в тишине переждать эту неистовую и грозную свистопляску.
Добавить в моё избранное
6 мин, 57 сек 13726
Но и всё. Уперлись остальные — не продают, а без личного согласия — хоть тресни.
Удручен и озабочен, шел как-то мэр по рынку, по бокам бодро рысили телохранители, и попался ему на глаза столяр в узорчатом фартуке… Что-то щелкнуло у мэра в мозгах, он, как наркоман к зелью, потянулся к новенькой, вкусно пахнущей стружкой мебели. Всё, прохрипел он, беру всё! Заплатите ему.
Пока столяр с недоумением мял в руках толстую пачку банкнот, мэр кинулся по рядам: он ощупывал, обнюхивал выставленные на продажу изделия других мастеров, но, видимо, не находил то, что искал. Он был похож на сумасшедшего. Лишь единожды лицо его просияло, и он тут же скупил все плетеные ивовые корзинки у полногрудой женщины.
Дальше творилось странное: на пустыре близ рынка мэр разломал приобретенные столы и шкафчики, а корзинки изодрал в клочья, будто хотел извлечь из них нечто скрытое, недоступное взгляду. Но не смог. Он рычал и бесновался, а затем сжег обломки, плеснув бензина из услужливо поданной телохранителем канистры. Мэр бегал вокруг кострища и, задыхаясь и кашляя, вдыхал едкий дым; глаза его покраснели. Столяр и плетельщица с тоской смотрели, как умирают их родные… вещи, в которые и он, и она вкладывали всю душу.
В закопченном плаще, насквозь пропахший гарью, с всклокоченными волосами и бешеными, налитыми кровью глазами к ним подошел мэр. Завтра сделаете еще! — рявкнул он. Вы станете моими личными поставщиками. Будете изготавливать эти… вещи, голос его потеплел, только для меня. Слышите?! Ни для кого больше! Мэр сел в черный массивный джип и уехал.
Спустя полчаса на рынке появилось несколько напоминающих крыс чиновников — замов и завов, они так же, как и мэр, носились по рядам, вынюхивали, высматривали; они перетрясли рынок от и до. Временами доносились их визгливые голоса: «Для меня! Ни для кого больше!» Дружно хлопнув дверцами служебных машин, замы с завами укатили.
Еще через двадцать минут на территорию, визжа покрышками, влетели авто прочих чиновников, помельче. Поорав и посуетившись, они поняли: им ничего не досталось. Поэтому чинуши рванули обратно и перетряхнули вверх дном целый город — все мастерские, ателье и различные студии. А также литературные, музыкальные, хореографические, театральные и подобные им общества, клубы и объединения, связанные с искусством.
… Столяр уже давно не ездил на рынок, наоборот — приезжали к нему; молчаливые гориллоподобные телохранители мэра небрежно кидали мебель в грузовик — всё равно на слом — и, громыхая по проселку, грузовик стремительно уносился к шоссе. Мастеру телохранители так же небрежно кидали деньги.
Вскоре столяр ощутимо постарел и осунулся, месяцем позже у него стало пошаливать сердце; он полысел, а пальцы его опухли в суставах как при артрите. Мебель выходила кособокой и, если честно, ни к черту не годной — разве что разломать и выбросить. Впрочем, мэр так и делал. Из города долетали тревожные слухи о повышенной смертности среди талантливых людей, в чем бы они ни подвизались — в шитье платья или сочинении стихов. Мрут, мол, как мухи, гуляли шепотки. Хоронить не успевают.
На следующей неделе к столяру пожаловал разъяренный мэр. К черту такую мебель! — закричал он с порога. Мне нужна как раньше, с душой! Мэр забрал жену мастера, пообещав сгноить суку, если… Ну, ты понял. И уехал.
Больной столяр подслеповато щурился вслед черному джипу; на горизонте клубилась тьма, и сизые тучи сталкивались лбами, высекая снопы искр. Слезы каплями дождя бороздили щеки… В час, когда бушует гроза, и небо исчиркано сеточками молний, когда гром артиллерийской канонадой отдается в ушах, когда потоки воды сбивают с ног, ватных и дрожащих, найдем ли мы в себе уверенность и силы не сидеть в затхлом убежище, трясясь подобно немощным старцам с помутившимся от ужаса взором? Сможем ли, презрев боязнь и уняв душевное волнение, выйти навстречу шквальному ветру, гневу и буйству природы? Не прятаться моллюском в раковине, а, отбросив страхи и ложные представления о «сверчках и шестках», выйти — не выползти из укромного местечка в приступе отчаяния, нет — выйти с гордо поднятой головой?
В одиночку — против всех.
За тех — кто не смог. Не сумел.
Первыми и, быть может, последними.
И рассмеяться в ответ на глухое ворчание небес, готовых поразить непокорных тысячей змеистых молний, потому что вслед за первыми встанут вторые и третьи, и тридцать третьи.
Ad infinitum…
Удручен и озабочен, шел как-то мэр по рынку, по бокам бодро рысили телохранители, и попался ему на глаза столяр в узорчатом фартуке… Что-то щелкнуло у мэра в мозгах, он, как наркоман к зелью, потянулся к новенькой, вкусно пахнущей стружкой мебели. Всё, прохрипел он, беру всё! Заплатите ему.
Пока столяр с недоумением мял в руках толстую пачку банкнот, мэр кинулся по рядам: он ощупывал, обнюхивал выставленные на продажу изделия других мастеров, но, видимо, не находил то, что искал. Он был похож на сумасшедшего. Лишь единожды лицо его просияло, и он тут же скупил все плетеные ивовые корзинки у полногрудой женщины.
Дальше творилось странное: на пустыре близ рынка мэр разломал приобретенные столы и шкафчики, а корзинки изодрал в клочья, будто хотел извлечь из них нечто скрытое, недоступное взгляду. Но не смог. Он рычал и бесновался, а затем сжег обломки, плеснув бензина из услужливо поданной телохранителем канистры. Мэр бегал вокруг кострища и, задыхаясь и кашляя, вдыхал едкий дым; глаза его покраснели. Столяр и плетельщица с тоской смотрели, как умирают их родные… вещи, в которые и он, и она вкладывали всю душу.
В закопченном плаще, насквозь пропахший гарью, с всклокоченными волосами и бешеными, налитыми кровью глазами к ним подошел мэр. Завтра сделаете еще! — рявкнул он. Вы станете моими личными поставщиками. Будете изготавливать эти… вещи, голос его потеплел, только для меня. Слышите?! Ни для кого больше! Мэр сел в черный массивный джип и уехал.
Спустя полчаса на рынке появилось несколько напоминающих крыс чиновников — замов и завов, они так же, как и мэр, носились по рядам, вынюхивали, высматривали; они перетрясли рынок от и до. Временами доносились их визгливые голоса: «Для меня! Ни для кого больше!» Дружно хлопнув дверцами служебных машин, замы с завами укатили.
Еще через двадцать минут на территорию, визжа покрышками, влетели авто прочих чиновников, помельче. Поорав и посуетившись, они поняли: им ничего не досталось. Поэтому чинуши рванули обратно и перетряхнули вверх дном целый город — все мастерские, ателье и различные студии. А также литературные, музыкальные, хореографические, театральные и подобные им общества, клубы и объединения, связанные с искусством.
… Столяр уже давно не ездил на рынок, наоборот — приезжали к нему; молчаливые гориллоподобные телохранители мэра небрежно кидали мебель в грузовик — всё равно на слом — и, громыхая по проселку, грузовик стремительно уносился к шоссе. Мастеру телохранители так же небрежно кидали деньги.
Вскоре столяр ощутимо постарел и осунулся, месяцем позже у него стало пошаливать сердце; он полысел, а пальцы его опухли в суставах как при артрите. Мебель выходила кособокой и, если честно, ни к черту не годной — разве что разломать и выбросить. Впрочем, мэр так и делал. Из города долетали тревожные слухи о повышенной смертности среди талантливых людей, в чем бы они ни подвизались — в шитье платья или сочинении стихов. Мрут, мол, как мухи, гуляли шепотки. Хоронить не успевают.
На следующей неделе к столяру пожаловал разъяренный мэр. К черту такую мебель! — закричал он с порога. Мне нужна как раньше, с душой! Мэр забрал жену мастера, пообещав сгноить суку, если… Ну, ты понял. И уехал.
Больной столяр подслеповато щурился вслед черному джипу; на горизонте клубилась тьма, и сизые тучи сталкивались лбами, высекая снопы искр. Слезы каплями дождя бороздили щеки… В час, когда бушует гроза, и небо исчиркано сеточками молний, когда гром артиллерийской канонадой отдается в ушах, когда потоки воды сбивают с ног, ватных и дрожащих, найдем ли мы в себе уверенность и силы не сидеть в затхлом убежище, трясясь подобно немощным старцам с помутившимся от ужаса взором? Сможем ли, презрев боязнь и уняв душевное волнение, выйти навстречу шквальному ветру, гневу и буйству природы? Не прятаться моллюском в раковине, а, отбросив страхи и ложные представления о «сверчках и шестках», выйти — не выползти из укромного местечка в приступе отчаяния, нет — выйти с гордо поднятой головой?
В одиночку — против всех.
За тех — кто не смог. Не сумел.
Первыми и, быть может, последними.
И рассмеяться в ответ на глухое ворчание небес, готовых поразить непокорных тысячей змеистых молний, потому что вслед за первыми встанут вторые и третьи, и тридцать третьи.
Ad infinitum…
Страница 2 из 2
