1992 год Сашка вырос здесь, на этом берегу, в маленьком домике, окнами на суровое северное море. Он рос под крики чаек, шепот вечно спешащей волны, и рокот осенних бурь.
Добавить в моё избранное
7 мин, 40 сек 10050
Наверно, приглашая ее в свою жизнь, я хотел обрести покой души, а получил… ничего.
Не люблю возвращаться в пустую квартиру, поэтому неторопливо качу по кольцевой, почти триста лошадей под капотом давно застоялись. Свет фар прорезает темноту. Первые тяжелые капли дождя упали на лобовое стекло, и умная немецкая электроника включила дворники. Стыло.
Врываясь в негромкий шепоток радиоволны, настойчиво звенит телефон.
— Алексей Игоревич, это Соколов. Извините, что так поздно. Тут такое дело… Партнеры из Калининграда звонили. Говорят, проблемы на таможне. Что-то не в порядке с документами. Требуют вас.
— Черт, а раньше они не могли позвонить, — пробормотал я, и отрывисто бросил, — ждите.
Чем не повод остаться ночевать на работе. И еще один день вычеркнут на календаре.
Дожать педаль газа до упора, мачты фонарей сливаются в один. Еще, быстрее.
Кожаный диван в кабинете постоянно скрипел, сон не шел, проблемы на таможне грозили превратиться в крупные неприятности. Настенные часы назойливо тикали. Я погружался в дрему, потом резко выныривал из нее, разбуженный то звуком проезжающего автомобиля, то скрипом многострадального дивана. Наконец уже под утро пришел мутный сон, полный путаных мыслей, обрывков фраз, мельтешащих лиц и какого-то безумного бреда. Я тонул в образах, все дальше погружаясь в кошмар. Но в какой-то момент пелену забытья разорвал грохот разбивающейся о камни волны. Я ступил на песок босыми ногами, и, проваливаясь по щиколотку, побрел по линии прибоя, оставляя позади быстро исчезающую цепочку следов.
— Привет, — я резко вскинул голову, сощурившись на яркое летнее солнце. На большом камне, обхватив колени руками, сидел парень. Светлые волосы, пристальный взгляд серых глаз.
— Привет… Алексей, — представился я.
Он пристально посмотрел на меня, и улыбнулся, едва-едва:
— Саша. Александр, — исправился он.
— Можно к тебе? — я спросил неожиданно для самого себя.
— Залезай, — он подвинулся, давая мне место. Вскарабкавшись наверх, я растянулся на нагретом солнцем камне. Саша молчал, а я все больше погружался в тишину и тепло, которое он дарил мне одним своим присутствием.
Потом мы долго разговаривали, я о своей жизни, а Саша — о своей мечте. Солнце прочертило свой путь по небосводу и теперь неспешно таяло, опускаясь за горизонт.
— Тебе пора, — вдруг прервал свой рассказ Саша, — тебя, наверно, ждут.
Отряхнув парусиновые штаны, я спрыгнул на песок:
— Нет, не ждут. Но ты прав, пора, — и, помолчав немного, я добавил, скорее даже для себя, — Я хотел бы вернуться сюда еще раз.
Саша взглянул на меня серьезно, и, как будто увидев что-то важное, перевел взгляд на горизонт и проговорил:
— Я буду ждать.
Я искал эту деревню больше года, объездил всю область, перерыл архивы в поисках малейших зацепок, и вот я здесь.
Путаясь ногами в песке, я спустился на берег. Ветер неторопливо перебирал сигаретные палочки сухого тростника, а на выбеленный северным солнцем и штормами песок лениво накатывали волны. Дощатый настил пирса приветливо заскрипел, мягко пружиня под ногами. Древний футшток весь в зеленой тине все так же ведет отсчет дыханию моря. Наполовину засыпанный песком старый буй с неразборчивой надписью — только едва видна «А» и полустертые цифры — зарос травой, боком прислонившись к обломку скалы. А дальше, до самого горизонта, тянется бесконечное седое море, сливаясь с облаками. И не поймешь, где вода перетекает в небо, а где свинец туч отражается в холодной воде. И я теряюсь в бесконечности времени и пространства. Минуты то летят как секунды, то растягиваются в года. Горсть песка в руке — как песочные часы — отсчитывает время, крупинками стекающее с пальцев. Я отпустил последнюю песчинку, ее подхватил и унес куда-то ветер, и шестеренки времени замедлили свой неумолимый бег и … остановились.
Закрыв глаза, мучительно вслушиваюсь в тишину, только изредка прерываемую криками чаек. Раскинуть бы руки и оторваться от земли, да не пустят меня в небо, лицом не вышел. Впрочем, я и не попрошусь.
Всплыло вдруг лицо сумасшедшей соседской бабки, которая гоняла ребят с забора клюкой. И не было для нас, тогда еще совсем мелких пацанов, веселее развлечения, чем залезть к ней в сад с шумом и криками, а потом, с хохотом через канавы и ограды врассыпную, скрываясь от ее гнева. И вот один раз, навернувшись с яблони прямо ей под ноги, зажмурившись, я ожидал, казалось, неизбежного наказания. Но прошла минута-другая, и я осмелился поднять на нее глаза. Перекошенные черты ее лица разгладились, и на меня смотрела просто усталая старая женщина.
— Извините, — буркнул я, и неожиданно покраснел. Она промолчала, затем медленно повернулась, тяжело опираясь на палку, и ушла в дом. Спотыкаясь, я побрел к калитке.
— По вере вашей да будет вам, — вдруг прозвучало мне в спину.
Не люблю возвращаться в пустую квартиру, поэтому неторопливо качу по кольцевой, почти триста лошадей под капотом давно застоялись. Свет фар прорезает темноту. Первые тяжелые капли дождя упали на лобовое стекло, и умная немецкая электроника включила дворники. Стыло.
Врываясь в негромкий шепоток радиоволны, настойчиво звенит телефон.
— Алексей Игоревич, это Соколов. Извините, что так поздно. Тут такое дело… Партнеры из Калининграда звонили. Говорят, проблемы на таможне. Что-то не в порядке с документами. Требуют вас.
— Черт, а раньше они не могли позвонить, — пробормотал я, и отрывисто бросил, — ждите.
Чем не повод остаться ночевать на работе. И еще один день вычеркнут на календаре.
Дожать педаль газа до упора, мачты фонарей сливаются в один. Еще, быстрее.
Кожаный диван в кабинете постоянно скрипел, сон не шел, проблемы на таможне грозили превратиться в крупные неприятности. Настенные часы назойливо тикали. Я погружался в дрему, потом резко выныривал из нее, разбуженный то звуком проезжающего автомобиля, то скрипом многострадального дивана. Наконец уже под утро пришел мутный сон, полный путаных мыслей, обрывков фраз, мельтешащих лиц и какого-то безумного бреда. Я тонул в образах, все дальше погружаясь в кошмар. Но в какой-то момент пелену забытья разорвал грохот разбивающейся о камни волны. Я ступил на песок босыми ногами, и, проваливаясь по щиколотку, побрел по линии прибоя, оставляя позади быстро исчезающую цепочку следов.
— Привет, — я резко вскинул голову, сощурившись на яркое летнее солнце. На большом камне, обхватив колени руками, сидел парень. Светлые волосы, пристальный взгляд серых глаз.
— Привет… Алексей, — представился я.
Он пристально посмотрел на меня, и улыбнулся, едва-едва:
— Саша. Александр, — исправился он.
— Можно к тебе? — я спросил неожиданно для самого себя.
— Залезай, — он подвинулся, давая мне место. Вскарабкавшись наверх, я растянулся на нагретом солнцем камне. Саша молчал, а я все больше погружался в тишину и тепло, которое он дарил мне одним своим присутствием.
Потом мы долго разговаривали, я о своей жизни, а Саша — о своей мечте. Солнце прочертило свой путь по небосводу и теперь неспешно таяло, опускаясь за горизонт.
— Тебе пора, — вдруг прервал свой рассказ Саша, — тебя, наверно, ждут.
Отряхнув парусиновые штаны, я спрыгнул на песок:
— Нет, не ждут. Но ты прав, пора, — и, помолчав немного, я добавил, скорее даже для себя, — Я хотел бы вернуться сюда еще раз.
Саша взглянул на меня серьезно, и, как будто увидев что-то важное, перевел взгляд на горизонт и проговорил:
— Я буду ждать.
Я искал эту деревню больше года, объездил всю область, перерыл архивы в поисках малейших зацепок, и вот я здесь.
Путаясь ногами в песке, я спустился на берег. Ветер неторопливо перебирал сигаретные палочки сухого тростника, а на выбеленный северным солнцем и штормами песок лениво накатывали волны. Дощатый настил пирса приветливо заскрипел, мягко пружиня под ногами. Древний футшток весь в зеленой тине все так же ведет отсчет дыханию моря. Наполовину засыпанный песком старый буй с неразборчивой надписью — только едва видна «А» и полустертые цифры — зарос травой, боком прислонившись к обломку скалы. А дальше, до самого горизонта, тянется бесконечное седое море, сливаясь с облаками. И не поймешь, где вода перетекает в небо, а где свинец туч отражается в холодной воде. И я теряюсь в бесконечности времени и пространства. Минуты то летят как секунды, то растягиваются в года. Горсть песка в руке — как песочные часы — отсчитывает время, крупинками стекающее с пальцев. Я отпустил последнюю песчинку, ее подхватил и унес куда-то ветер, и шестеренки времени замедлили свой неумолимый бег и … остановились.
Закрыв глаза, мучительно вслушиваюсь в тишину, только изредка прерываемую криками чаек. Раскинуть бы руки и оторваться от земли, да не пустят меня в небо, лицом не вышел. Впрочем, я и не попрошусь.
Всплыло вдруг лицо сумасшедшей соседской бабки, которая гоняла ребят с забора клюкой. И не было для нас, тогда еще совсем мелких пацанов, веселее развлечения, чем залезть к ней в сад с шумом и криками, а потом, с хохотом через канавы и ограды врассыпную, скрываясь от ее гнева. И вот один раз, навернувшись с яблони прямо ей под ноги, зажмурившись, я ожидал, казалось, неизбежного наказания. Но прошла минута-другая, и я осмелился поднять на нее глаза. Перекошенные черты ее лица разгладились, и на меня смотрела просто усталая старая женщина.
— Извините, — буркнул я, и неожиданно покраснел. Она промолчала, затем медленно повернулась, тяжело опираясь на палку, и ушла в дом. Спотыкаясь, я побрел к калитке.
— По вере вашей да будет вам, — вдруг прозвучало мне в спину.
Страница 2 из 3
