Удар по тормозам, протестующий визг резины. Уронив голову на обтянутый кожей руль, он запустил пальцы в шевелюру. Некоторое время растирал кожу головы, пока сковавшее тело напряжение, словно бы нехотя выпустило из него свои когти.
Добавить в моё избранное
6 мин, 47 сек 16261
Словно рванула вдруг в черепушке граната, протаранив мозг раскаленными осколками.
В последний момент он успел оценить ситуацию с холодной ясностью — она абсолютно права, я чёртов кретин, и это всё моя ревность… А затем багровая пелена навалилась и смяла рассудок. Закружила в бешеном водовороте, свела мышцы судорогой. И — словно живой огонь разлился сейчас по конечностям.
Корчась между зелёных стеблей, сжимая в кулаке серебряный брелок с фотографией темноволосой девушки, мужчина исходил подогретой ревностью злобой, упивался ею.
Упивался и — да! да!! да! — наслаждался.
Он был сейчас переполненным сосудом, чьё содержимое готово перехлестнуть через край, залив всё вокруг концентрированной злобой.
Был — вырабатывающим желчь генератором, давление внутри которого готово превысить все допустимые нормы.
Он был — тем, являлся всю свою жизнь, и не было в этом ничего странного или необычного.
Необычное здесь в другом — в том, что происходило сейчас вокруг.
Подсолнухи, что окружали бъющегося в истерике мужчину, слегка раскачивались в порывах лёгкого ветра. И вдруг — прекратили. Нет, ветерок не утих, однако жёлтые лепестки замерли вдруг, словно пальцы растопыренной напряжённой ладони. И зелёные стебли застыли, будто к чему-то прислушиваясь. Образовался вокруг небольшой островок застывших, как изваяние цветов, в то время как остальной океан подсолнухов продолжал колыхаться в порывах ветра.
А лежащий на земле прекратил свои подёргивания и удары кулаком о землю. Вырывающиеся сквозь сомкнутые зубы ругательства замерли на языке. Мужчина заморгал в изумлении.
Он не замечал, как странным образом замерли окружившие его подсолнухи. Ему было сейчас не до этого. С ним самим происходило нечто, безмерно его удивившее.
Медленно расслабились напряжённые до судорожной дрожи мускулы, дыхание становилось постепенно глубоким и ровным. Как, отчего вдруг? Что ж, может оттого, что рвущая душу злоба и багровый туман, застлавший рассудок, уходили постепенно прочь. Сами, помимо его воли. Словно… высасывал их кто-то. Секунда, другая, — и он ощутил вдруг неведомый доселе покой и ясность мысли. Кто-то убрал из него злость… высосал.
И тогда, наконец, обретший покой в жёлтом океане подсолнухов, глянул на окружающее не затуманенными гневом глазами.
Они изменились, понял вдруг он, эти цветы, они ведь и в самом деле изменились. И… странно вытянулись в его направлении.
Окружившие человека подсолнухи были теперь неприятно-лилового оттенка, а жёлтые лепестки сделались отчего-то коричневыми. И ещё — растения стали толще. Словно подпитались чем-то… … высосали из меня злость, подумал внезапно мужчина.
А затем цветы вдруг начали двигаться.
Бамс! Круглая головка цветка опустилась человеку на затылок. Опустилась… и присосалась. И тогда человек закричал. Его шея — словно вонзились туда сотни маленьких острых зубок. Подсолнухи — они не колыхались теперь под ветром — изгибаясь под немыслимыми углами, тянулись к корчащемуся на земле.
Мужчина поднял руки, в попытке содрать присосавшийся к шее цветок, когда два лиловых стебля скользнули подмышки, сковав плечевой пояс подобием «двойного нельсона». Затрещали кости, извивающиеся растения сдавили тело с чудовищной силой.
Эта сила, успел ещё подумать мужчина, неужто это — моя злость?
Взгляд человека упал на блестевший рядом брелок. И на фотографию с улыбающимися мужчиной и темноволосой девушкой.
А потом на лицо опустилась жадно распахнутая чашка цветка.
Лиловые стебли с извивающимися лепестками и листьями оплели конвульсивно дёргающееся тело, и вскоре оно совершенно исчезло, оплетённое пульсирующим живым клубком. Сопровождали это, крайне неприятные для человеческого слуха, чавкающие звуки. К счастью продолжалось это действо относительно недолго — минуту, может быть две.
Сиял в лазурном небе жёлтый шарик, застыли ровными шеренгами разделяющие квадраты полей, полоски деревьев. Только небольшой участок земли на одном из полей был отчего-то странного лилового цвета. И тянулись к небу подсолнухи — сочные и зелёные, и сверкало в лучах солнца серебряное сердечко на связке ключей от замершего среди пустой дороги японского автомобиля.
— Да он наверное отлить отошёл… — На полчаса? И магнитолу с барсеткой оставил?
Ну, может живот у чувака прихватило, сидит где-нибудь под подсолнухом. Слышь Санёк, берём что есть и валим.
Прыщавый юнец лет четырнадцати неловко переминался с ноги на ногу, разглядывая замерший посреди дороги «Ниссан».
— Берём… сваливаем, — передразнил спутника Санёк, — а если он окочурился где-то в поле? Ты вещички приватизируешь, а тебя потом менты за яйца. Искать-то его, по любому, если что, станут. Так что, проверить надо. Если срёт где-то под кустиком — хватаем вещи и уходим. Пошли, только тихо.
Двое парней скрылись в жёлтом океане подсолнухов.
В последний момент он успел оценить ситуацию с холодной ясностью — она абсолютно права, я чёртов кретин, и это всё моя ревность… А затем багровая пелена навалилась и смяла рассудок. Закружила в бешеном водовороте, свела мышцы судорогой. И — словно живой огонь разлился сейчас по конечностям.
Корчась между зелёных стеблей, сжимая в кулаке серебряный брелок с фотографией темноволосой девушки, мужчина исходил подогретой ревностью злобой, упивался ею.
Упивался и — да! да!! да! — наслаждался.
Он был сейчас переполненным сосудом, чьё содержимое готово перехлестнуть через край, залив всё вокруг концентрированной злобой.
Был — вырабатывающим желчь генератором, давление внутри которого готово превысить все допустимые нормы.
Он был — тем, являлся всю свою жизнь, и не было в этом ничего странного или необычного.
Необычное здесь в другом — в том, что происходило сейчас вокруг.
Подсолнухи, что окружали бъющегося в истерике мужчину, слегка раскачивались в порывах лёгкого ветра. И вдруг — прекратили. Нет, ветерок не утих, однако жёлтые лепестки замерли вдруг, словно пальцы растопыренной напряжённой ладони. И зелёные стебли застыли, будто к чему-то прислушиваясь. Образовался вокруг небольшой островок застывших, как изваяние цветов, в то время как остальной океан подсолнухов продолжал колыхаться в порывах ветра.
А лежащий на земле прекратил свои подёргивания и удары кулаком о землю. Вырывающиеся сквозь сомкнутые зубы ругательства замерли на языке. Мужчина заморгал в изумлении.
Он не замечал, как странным образом замерли окружившие его подсолнухи. Ему было сейчас не до этого. С ним самим происходило нечто, безмерно его удивившее.
Медленно расслабились напряжённые до судорожной дрожи мускулы, дыхание становилось постепенно глубоким и ровным. Как, отчего вдруг? Что ж, может оттого, что рвущая душу злоба и багровый туман, застлавший рассудок, уходили постепенно прочь. Сами, помимо его воли. Словно… высасывал их кто-то. Секунда, другая, — и он ощутил вдруг неведомый доселе покой и ясность мысли. Кто-то убрал из него злость… высосал.
И тогда, наконец, обретший покой в жёлтом океане подсолнухов, глянул на окружающее не затуманенными гневом глазами.
Они изменились, понял вдруг он, эти цветы, они ведь и в самом деле изменились. И… странно вытянулись в его направлении.
Окружившие человека подсолнухи были теперь неприятно-лилового оттенка, а жёлтые лепестки сделались отчего-то коричневыми. И ещё — растения стали толще. Словно подпитались чем-то… … высосали из меня злость, подумал внезапно мужчина.
А затем цветы вдруг начали двигаться.
Бамс! Круглая головка цветка опустилась человеку на затылок. Опустилась… и присосалась. И тогда человек закричал. Его шея — словно вонзились туда сотни маленьких острых зубок. Подсолнухи — они не колыхались теперь под ветром — изгибаясь под немыслимыми углами, тянулись к корчащемуся на земле.
Мужчина поднял руки, в попытке содрать присосавшийся к шее цветок, когда два лиловых стебля скользнули подмышки, сковав плечевой пояс подобием «двойного нельсона». Затрещали кости, извивающиеся растения сдавили тело с чудовищной силой.
Эта сила, успел ещё подумать мужчина, неужто это — моя злость?
Взгляд человека упал на блестевший рядом брелок. И на фотографию с улыбающимися мужчиной и темноволосой девушкой.
А потом на лицо опустилась жадно распахнутая чашка цветка.
Лиловые стебли с извивающимися лепестками и листьями оплели конвульсивно дёргающееся тело, и вскоре оно совершенно исчезло, оплетённое пульсирующим живым клубком. Сопровождали это, крайне неприятные для человеческого слуха, чавкающие звуки. К счастью продолжалось это действо относительно недолго — минуту, может быть две.
Сиял в лазурном небе жёлтый шарик, застыли ровными шеренгами разделяющие квадраты полей, полоски деревьев. Только небольшой участок земли на одном из полей был отчего-то странного лилового цвета. И тянулись к небу подсолнухи — сочные и зелёные, и сверкало в лучах солнца серебряное сердечко на связке ключей от замершего среди пустой дороги японского автомобиля.
— Да он наверное отлить отошёл… — На полчаса? И магнитолу с барсеткой оставил?
Ну, может живот у чувака прихватило, сидит где-нибудь под подсолнухом. Слышь Санёк, берём что есть и валим.
Прыщавый юнец лет четырнадцати неловко переминался с ноги на ногу, разглядывая замерший посреди дороги «Ниссан».
— Берём… сваливаем, — передразнил спутника Санёк, — а если он окочурился где-то в поле? Ты вещички приватизируешь, а тебя потом менты за яйца. Искать-то его, по любому, если что, станут. Так что, проверить надо. Если срёт где-то под кустиком — хватаем вещи и уходим. Пошли, только тихо.
Двое парней скрылись в жёлтом океане подсолнухов.
Страница 2 из 3
