В ночь на субботу мне виделось, что родителей моих за нос водит призрак…

Я отправился домой незамедлительно: не выбирая времени и условий взял себе первый попавшийся рейс, собрал рюкзак и рванул на вокзал.

Но даже в дорожном вакууме вагона меня преследовал морок, и я боялся предположить, сколь сильно же тогда он исказил представление о мире моих родителей.

Медленно наседало на меня осознание того, что он не ест и не спит, не знает отдыха и усталости, и, значит, в доме моем теперь царит бардак и телефон снова молчит, отключенный за неуплату. Что-то резко с обидой и болью полоснуло мне по сердцу.

Ночью никак не удавалось уснуть, слишком душно и неспокойно было в душе; через несколько полок плакал маленький ребёнок, надрываясь высокими трелями, мать в отчаянии пыталась его успокоить, шептала, укачивала, и мне вдруг стало ужасно жаль его еще не устроенной судьбы.

Я закрыл глаза и погрузился в тревожную, неспокойную дремоту.

Но и в предрассветной дымке меня навязчиво преследовала картина того, как моя мама отчаянно пытается успокоить давно почившую, но не упокоенную душу, своего новоявленного сына, и лишь напрасно тратит силы: тот все плачет и плачет.

Плачет и плачет.

Не выдержав, я с усилием вырвал себя из этого злого сна, чтобы распахнуть опухшие веки за мгновенье до того, как мы пересекли границу города.

Не было нужды смотреть в окно: я столько раз уезжал и возвращался, что знал эту дорогу наизусть.

Мы проезжали мимо проспектов и закоулков, и я нашептывал себе их название, прекрасно осознавая, стоит мне мысленно добраться до перекрестка у нашего дома, как его скроет от моих мыслей туман, угрюмый и плотный.

Я задумчиво покачал головой и нащупал в кармане четки.

Компанию им составляли два мешочка с солью и пеплом, покоящихся во внутреннем кармане рюкзака.

Тщательно проверяемых на предмет сохранности каждый раз, когда я куда-либо собирал вещи.

Не слишком густо, но весьма действенно; впрочем, я ведь и не собирался с кем-либо воевать.

Слишком хорошо зная, что там, где присутствует страх, призрак всегда сильнее, даже если страх — его собственный.

Мне кажется, выйдя из поезда, я мог бы идти домой наощупь: просто позволив вести себя грубому, осязаемому чувству отчаяния.

Кем-то позабытого, злого, невыносимого.

— Ну здравствуй, мой маленький принц, — ухмыльнулся я сам себе. — И совсем не маскируешься, как я погляжу Она сидела на кухне, когда я постучал.

Хотела чем-то отвлечься, думать о своем, и ничего не получалось: мысли были изгнаны из тесной квартиры посторонним присутствием.

Я разулся и тихо прошел на кухню.

Она не заметила и чтобы не пугать, я постучал в открытую дверь.

— Здравствуй мама — Я тут забегался, знаешь, и сразу не смог.. Она улыбнулась мне очень грустно.

— Мне всегда немного не по себе, когда ты возвращаешься Я прислонился к косяку, она молчала.

Не желая множить тишину, я, наконец, произнёс — Ничего страшного, к такому нельзя привыкнуть И тут же развернулся, ни моргая, ни вздрагивая, на ходу увеличивая и ощущая свою собственную дремавшую силу.

Он оказался еще меньше, чем я думал.

Едва ли два года без пеленок и много месяцев, как мертв.

Пять страшных букв, один слог, который мне так сложно выговаривать даже про себя.

Я всё смотрел на него, пытаясь не почувствовать, так угадать, в скольких семьях он побывал до моей?

Сколько часов, дней, недель ел, выедал, поглощал, силясь отыскать потерянное в смерти счастье быть чьим-то.

Как его увещевали, как пели колыбельные, рассказывали сказки, умоляя и проклиная, а он все плакал и плакал.

Не переставая.

Брошенный навсегда.

Он смотрел на меня.

Долго.

Смотрел, пока не сумел наконец разглядеть каждую деталь моего существа, вплоть до пепла и соли, спрятанных во темноте и пыли.

А потом все-таки заговорил.

Заговорил так, как говорят те мертвые, научившиеся складывать слоги в слова лишь после смерти.

Слова были неловкими, тяжелыми, но вполне различимыми.

Глубоко проникающими.

Он сказал.

— Это ты виноват И вряд ли я мог с этим спорить.

— Это из-за тебя мы приходим сюда — Потому что знаем, мертвых здесь не прогоняют И я подумал, что это правда, но вслух сказал всего одну фразу, которой всем всегда хватало, чтобы уйти.

— Я — единственный призрак этого дома Мальчик вздрогнул и пошатнулся, выгнул спину, преображаясь.

Шипенье стало его голосом, ужасное, раздражающее уши, рвалось наружу болью остатков его души.

Вытянувшись, он заполнил собой пространство всего коридора и продолжал расти, отчаянно выбирая из самого себя все силы: каждую крупинку, имевшуюся в его распоряжении или отобранную у других.

Его голос свистел по трубам, стучал по потолку и полу, грохотал по крыше, пугал соседей и будил кошек.