Предупреждение: инцест, смерть героев, сомнительная мораль – апология индивидуализма, оправдание зла, причиненного людям в интересах отдельной личности (хотя теоретических рассуждений на эту тему в тексте немного).
Добавить в моё избранное
277 мин, 18 сек 10176
Та же темная жидкость стекала по подбородку и пятнала белоснежную батистовую рубашку. В слабом свете, проникавшем через окно с улицы, поблескивал клинок шпаги и… белые клыки, почти упиравшиеся в нижнюю губу.
Сколько длилась эта пауза? Вряд ли больше полуминуты, но для Феликса она была длиннее вечности.
-Феликс, это ты! — воскликнул наконец Стефан, и звук его голоса вывел Феликса из оцепенения — он пошатнулся и свалился на пол.
В ту ночь в больнице умер не один пациент реанимационного отделения, а четырнадцать — целое крыло здания оказалось временно обесточенным, и из строя вышли все электрические аппараты, от которых зависела жизнь многих больных. Причиной аварии послужило то, что кто-то перерезал провод в блоке 18-С.
На лестничной площадке шестнадцатого этажа был найден пистолет системы «смит-и-вессон» но полиция затруднилась определить, принадлежал ли он злоумышленнику или иному лицу.
Обо всем этом на следующий день сообщили все газеты.
Агнешка, Яня и Каролинка могли бы еще кое-что добавить к этому сообщению, если бы не боялись, что их уволят с работы за то, что они впустили в блок 18-С постороннего, а также иных, менее определенных и вместе с тем более страшных последствий. Они могли бы рассказать, что найденный на лестничной площадке пистолет принадлежал Феликсу, который в час ночи отправился в блок 18-С и не вернулся назад.
Феликса вырвал из забытья звавший его женский голос: — Пан Жилинский! Пан Жилинский!
Открыв глаза, он обнаружил, что лежит на кожаном диване в своей студии (это было просто прекрасно, потому что если бы ему случилось бы очнуться в доме Стефана, его психика этого не выдержала бы!). Над ним стояла уборщица, которая как всегда ранним утром пришла наводить порядок в помещениях дизайнерского агентства.
-А… это вы… Послушайте, вы можете идти, — слабым голосом пробормотал Феликс. — Да-да, идите, сегодня работы не будет.
Уборщица удалилась, решив про себя, что дизайнер накануне напился в дымину, ну и, само собой, какая же работа может быть с бодуна?
После ее ухода Феликс хотел позвонить секретарше и сказать ей, чтобы она тоже не приходила, но почувствовал себя не в силах разговаривать с кем-либо и ограничился тем, что прилепил скотчем записку к двери и надежно запер все замки. Затем снова лег на диван и закрыл глаза.
Он был страшно слаб, и его слегка лихорадило, но причиной тому были исключительно душевные переживания, поскольку в остальном он был цел и невредим. Если бы не эта слабость, он, возможно, вышел бы из офиса и купил себе какой-нибудь выпивки — ему страшно хотелось забыть хоть на время то, что случилось в эту ночь.
Что он чувствовал? Прежде всего, сожаление. Но сожаление вовсе не о своей слепоте (как он мог, в самом деле, не замечать очевиднейшие вещи!), не о десятках жертв, которые погибли исключительно потому, что Феликс был слеп и глух и не помог полиции, не об Агнешке, оставленной страшно подумать, ради кого… Нет, он сожалел не о том, на что открылись его глаза, но о самом факте, что они открылись. Он был готов отдать все на свете за то, чтобы минувшая ночь совершенно изгладилась из его памяти. И пусть бы все шло по-прежнему, пусть бы Стефан оставался загадкой на веки вечные… Они гуляли бы вечерами по берегу Вислы, а потом возвращались в свой чудесный дом и там в мерцающем свете свечей разговаривали бы или занимались любовью… Феликс мог бы рисовать. И пусть бы где-то там при загадочных обстоятельствах умирали люди — какое ему до них дело.
Шли часы. Феликс то погружался в дремоту, то вновь просыпался. Между тем свет, широким потоком льющийся в студию сквозь широкие окна, стал тускнеть. На улице зажглись фонари. Наступал вечер, а за ним близилась ночь. И эта ночь наверняка принесет кому-то смерть — какому-нибудь парню или девушке. А может быть даже самому Феликсу. Вряд ли Черный Князь Баторий оставит в живых того, кто знает его тайну.
Но, с другой стороны, если Стефан хотел его убить, он вполне мог бы сделать это и вчера. Что ему помешало. Ах, ну конечно! Феликс дотронулся рукой до крестика, который дала ему Агнешка и который все еще был у него на шее.
Феликс с трудом спустил ноги на пол и сел на диване. Он закрыл лицо руками. Плечи вздрагивали, словно от рыданий, но глаза были сухи.
-Я так любил тебя, — сказал он в темноту. — А теперь вынужден носить крест, чтобы ты не перегрыз мне горло.
-Кресты в таких случаях не помогают… — прозвучало в ответ. Феликс решил, что у него слуховая галлюцинация. Знакомый высокий голос прозвучал так отчетливо, что можно было подумать, будто…
Феликс резко оглянулся.
Ну да, не «будто» а так и есть — за его спиной виднелась тень, сгусток темноты, принявший форму невысокой тонкой человеческой фигуры. Феликс заметил, что, несмотря на бесшумность, Стефан сегодня двигается как-то слишком медленно и словно бы через силу, а выглядит еще более худым и изможденным, нежели обычно.
Сколько длилась эта пауза? Вряд ли больше полуминуты, но для Феликса она была длиннее вечности.
-Феликс, это ты! — воскликнул наконец Стефан, и звук его голоса вывел Феликса из оцепенения — он пошатнулся и свалился на пол.
В ту ночь в больнице умер не один пациент реанимационного отделения, а четырнадцать — целое крыло здания оказалось временно обесточенным, и из строя вышли все электрические аппараты, от которых зависела жизнь многих больных. Причиной аварии послужило то, что кто-то перерезал провод в блоке 18-С.
На лестничной площадке шестнадцатого этажа был найден пистолет системы «смит-и-вессон» но полиция затруднилась определить, принадлежал ли он злоумышленнику или иному лицу.
Обо всем этом на следующий день сообщили все газеты.
Агнешка, Яня и Каролинка могли бы еще кое-что добавить к этому сообщению, если бы не боялись, что их уволят с работы за то, что они впустили в блок 18-С постороннего, а также иных, менее определенных и вместе с тем более страшных последствий. Они могли бы рассказать, что найденный на лестничной площадке пистолет принадлежал Феликсу, который в час ночи отправился в блок 18-С и не вернулся назад.
Феликса вырвал из забытья звавший его женский голос: — Пан Жилинский! Пан Жилинский!
Открыв глаза, он обнаружил, что лежит на кожаном диване в своей студии (это было просто прекрасно, потому что если бы ему случилось бы очнуться в доме Стефана, его психика этого не выдержала бы!). Над ним стояла уборщица, которая как всегда ранним утром пришла наводить порядок в помещениях дизайнерского агентства.
-А… это вы… Послушайте, вы можете идти, — слабым голосом пробормотал Феликс. — Да-да, идите, сегодня работы не будет.
Уборщица удалилась, решив про себя, что дизайнер накануне напился в дымину, ну и, само собой, какая же работа может быть с бодуна?
После ее ухода Феликс хотел позвонить секретарше и сказать ей, чтобы она тоже не приходила, но почувствовал себя не в силах разговаривать с кем-либо и ограничился тем, что прилепил скотчем записку к двери и надежно запер все замки. Затем снова лег на диван и закрыл глаза.
Он был страшно слаб, и его слегка лихорадило, но причиной тому были исключительно душевные переживания, поскольку в остальном он был цел и невредим. Если бы не эта слабость, он, возможно, вышел бы из офиса и купил себе какой-нибудь выпивки — ему страшно хотелось забыть хоть на время то, что случилось в эту ночь.
Что он чувствовал? Прежде всего, сожаление. Но сожаление вовсе не о своей слепоте (как он мог, в самом деле, не замечать очевиднейшие вещи!), не о десятках жертв, которые погибли исключительно потому, что Феликс был слеп и глух и не помог полиции, не об Агнешке, оставленной страшно подумать, ради кого… Нет, он сожалел не о том, на что открылись его глаза, но о самом факте, что они открылись. Он был готов отдать все на свете за то, чтобы минувшая ночь совершенно изгладилась из его памяти. И пусть бы все шло по-прежнему, пусть бы Стефан оставался загадкой на веки вечные… Они гуляли бы вечерами по берегу Вислы, а потом возвращались в свой чудесный дом и там в мерцающем свете свечей разговаривали бы или занимались любовью… Феликс мог бы рисовать. И пусть бы где-то там при загадочных обстоятельствах умирали люди — какое ему до них дело.
Шли часы. Феликс то погружался в дремоту, то вновь просыпался. Между тем свет, широким потоком льющийся в студию сквозь широкие окна, стал тускнеть. На улице зажглись фонари. Наступал вечер, а за ним близилась ночь. И эта ночь наверняка принесет кому-то смерть — какому-нибудь парню или девушке. А может быть даже самому Феликсу. Вряд ли Черный Князь Баторий оставит в живых того, кто знает его тайну.
Но, с другой стороны, если Стефан хотел его убить, он вполне мог бы сделать это и вчера. Что ему помешало. Ах, ну конечно! Феликс дотронулся рукой до крестика, который дала ему Агнешка и который все еще был у него на шее.
Феликс с трудом спустил ноги на пол и сел на диване. Он закрыл лицо руками. Плечи вздрагивали, словно от рыданий, но глаза были сухи.
-Я так любил тебя, — сказал он в темноту. — А теперь вынужден носить крест, чтобы ты не перегрыз мне горло.
-Кресты в таких случаях не помогают… — прозвучало в ответ. Феликс решил, что у него слуховая галлюцинация. Знакомый высокий голос прозвучал так отчетливо, что можно было подумать, будто…
Феликс резко оглянулся.
Ну да, не «будто» а так и есть — за его спиной виднелась тень, сгусток темноты, принявший форму невысокой тонкой человеческой фигуры. Феликс заметил, что, несмотря на бесшумность, Стефан сегодня двигается как-то слишком медленно и словно бы через силу, а выглядит еще более худым и изможденным, нежели обычно.
Страница 37 из 78
