Нуар

Его можно было сравнить с той радостью, которую испытывает человек, долгое время бывший слепым и неожиданно прозревший, когда впервые открывает глаза и видит окружающий мир. Или с первым лучом солнца после долгой ночи. Восторг был так велик, что Феликс непременно упал бы на колени, если бы мог управлять своим оцепеневшим от потрясения телом. Поэтому ему оставалось лишь смотреть, как эта женщина, вся словно выточенная из эбена и слоновой кости, поставив канделябр на каминную полку, грациозно ступая, пересекает комнату в своем темном бархатном платье с белоснежным стоячим воротником, сверкая драгоценными камнями, усыпавшими ее волосы, шею, грудь, руки.

-Как, — воскликнул Стефан, — неужели вы сами принесли нам свечи? Где же все наши люди?

-Они заняты последними приготовлениями, — послышался ее глубокий звучный голос. Голос оперной певицы.

Остановившись на расстоянии, должно быть, двух или трех шагов от Стефана, женщина с все той же непередаваемой грацией подхватила свои юбки, низко присела и замерла в своем глубоком реверансе, почтительно опустив долу свои прекрасные глаза. Стефан подошел к ней — остолбеневший Феликс с интересом следил за этим красивым и величественным приветственным ритуалом — поднял ее и поцеловал в лоб.

-Любезная сестрица, — сказал он, — уделите немного внимания Феликсу Жилинскому. Феликс, с гордостью представляю тебе мою любимую сестру, графиню Радзивилл.

Несомненно, графиня Барбара Радзивилл, урожденная Баторий, заметила гостя с первой же минуты, но обратить на него внимание она позволила себе только сейчас. С ослепительной улыбкой она вновь присела в реверансе (уже не столь низком!) и протянула Феликсу свою белоснежную ручку для поцелуя. И по сравнению с этой ручкой собственная рука показалась Феликсу грубой лапой. Осторожно, словно немыслимо хрупкое сокровище, но тем не менее неловко (ах, каким неотесанным мужланом он казался сам себе по сравнению с князем Баторием и его сестрой!) он взял ее руку, едва позволив себе коснуться губами прохладной и гладкой, как атлас, кожи.

— Сестрица, окажите мне любезность и позаботьтесь о моем госте, — сказал Стефан. — Мне нужно отлучиться, чтобы посмотреть, все ли готово к приему. Феликс, к сожалению, я не смогу посвятить себя тебе на всю ночь, как бы мне того ни хотелось — у меня будет много гостей и всем им необходимо внимание. Поэтому я сдаю тебя на руки графине Радзивилл, хотя и опасаюсь, что, побыв в ее обществе, ты уже не захочешь вернуться ко мне, — лукаво улыбаясь, произнес Стефан и словно растворился в темном коридоре замка.

-Пойдемте, пан Жилинский, — графиня тоже улыбнулась. — Полагаю, для начала вам необходимо переодеться.

Она привела его в комнату, служившую, по всей видимости, гардеробной, и, указав на лежавшую на оттоманке одежду, предложила Феликсу переодеться, а сама вышла, прибавив, что будет ждать его за дверью. Феликс ошарашено хмыкнул, разглядывая приготовленный для него костюм — батистовую сорочку, расшитый золотом жилет, камзол, панталоны, шелковые чулки и туфли на высоких каблуках. Наконец кое-как ему удалось-таки натянуть все это на себя. Стоя перед зеркалом и пряча волосы под парик, прилагавшийся к костюму, Феликс сам удивился, как естественно смотрится в своем новом наряде. Его лицо в обрамлении белых завитков парика стало строже, благороднее и изысканнее, жесткий воротник вынуждал держать шею прямо, а нечто вроде эполет на плечах лишало возможности сутулиться, в результате чего его осанка стала идеально прямой и даже величественной. Не веря своим глазам, Феликс разглядывал великолепного незнакомца, смотревшего на него из зеркала. Иронически посмеиваясь над собой, он тем не менее ничего не мог с собой поделать — вертелся перед зеркалом, отходил подальше и вновь подходил почти вплотную к стеклу, принимал различные позы, улыбался себе, пробовал различные выражения лица, пытаясь найти то, которое подошло бы ему больше всего. Лишь вспомнив о графине Радзивилл, он решил, что невежливо заставлять ее ждать и поспешил покинуть гардеробную.

Сестра Стефана, как и обещала, ждала его в смежной комнате, и, увидев ее, Феликс вновь поразился ее красоте. Неважно, что он уже видел ее сегодня — неописуемая прелесть этой женщины (можно ли назвать ее женщиной? она ведь даже не человек…!) неминуемо вогнала бы его в ступор и при сотой, и при двухсотой, и при тысячной встрече. Обыкновенный человеческий глаз просто не мог привыкнуть к такой красоте. Затаив дыхание, Феликс любовался ее позой — она сидела в кресле, поставив крошечные ножки в сверкающих драгоценностями туфельках на обитую бархатом скамеечку, — и движениями — эта богиня рассеяно играла своим веером. Графиня смотрела на него со снисходительной улыбкой женщины, прекрасно знающей, какое действие оказывает на мужчин ее внешность, и великодушно прощающей все беззастенчивые разглядывания.

-Вы не откажетесь закусить, пан Жилинский? — спросила она наконец, когда ей наскучила долгая пауза.