Предупреждение: инцест, смерть героев, сомнительная мораль – апология индивидуализма, оправдание зла, причиненного людям в интересах отдельной личности (хотя теоретических рассуждений на эту тему в тексте немного).
Добавить в моё избранное
277 мин, 18 сек 10145
Тебе еще повезло, что вместо несчастной Ромолы не обнаружили твой собственный труп, расчлененный и со следами изнасилования в извращенной форме»
-Тадзек, — устало произнес Феликс вслух, — Ну почему бы тебе ни заняться собственными девушками, перестав отслеживать моих? Ты взрослый парень, в твоем возрасте у меня уже были постоянные подружки.
-Тебе прекрасно известно, что мне не нравятся женщины.
-Ну, так найди себе мужчину, — пожал плечами Феликс. Прозвучало это холодно и насмешливо, хотя в глубине души он сам ужасался своей жестокости.
-Ах, вот как! — весь кураж куда-то Тадеуша, пропал, на губах появилась жалкая дрожащая улыбка. — Ты мне разрешаешь, да? Я тебе уже надоел, не так ли? Ты наигрался со мной, и теперь великодушно позволяешь мне устраивать собственную жизнь хоть с женщиной, хоть с мужчиной! Какая свобода выбора! И женщины, и мужчины — все для меня! Как вы великодушны, мой повелитель, как вы добры! — вскочив с дивана, Тадьзо склонил белокурую голову в глубоком шутовском поклоне.
— А ну прекрати паясничать! — рявкнул Феликс, отшвырнув бутылку, которая со звоном разбилась, залив спиртным ковер на полу. Все нынешние неприятности Феликса, казалось, выплеснулись наружу, подобно коньяку из разбитой бутылки, обрушившись на того, кто оказался под рукой.
Тадеуш истерически расхохотался и… запулил пивную банку, которую все еще держал в руке, прямо в стеклянную дверцу шкафа.
Разъяренный Феликс подскочил к брату и несколько раз с силой ударил его по лицу.
— Скажи, зачем ты явился? — заорал он на Тадзьо, из носа и разбитой губы которого тоненькими струйками стекала кровь. — Чтобы потрепать мне нервы? Этим и без тебя есть кому заняться! Когда же ты станешь совершеннолетним, чтобы я мог забыть о тебе раз и навсегда! Ты всю жизнь мне отравил, ублюдок, понимаешь ты это или нет!
Тадзьо испуганно уставился на брата: никогда еще Феликс не разговаривал с ним так злобно и грубо. Он стоял перед Феликсом — маленький, тоненький, как тростинка, на целую голову ниже его — и мелко трясся. Глаза его наполнились слезами, и видно было по его напряженному лицу, что он отчаянно пытается сдержать их, но нет — одна крупная слеза покатилась по щеке, другая, третья…
Феликсу стало невыносимо совестно. Тадзьо был поздним ребенком, и всю свою сознательную жизнь Феликс являлся для него не столько товарищем в играх, сколько опекуном — порой чрезмерно строгим, но всегда справедливым. Отец их умер вскоре после рождения Тадзека, и само собой сложилось так, что Феликс, как старший сын, заменил главу семьи и отца для Тадзьо. Но, видимо, отсутствие настоящего отца все же сказалось на характере ребенка, чрезвычайно эмоционального и впечатлительного. А в пятнадцать лет — о, этот сложный подростковый период! — Тадзек лишился и матери. Эта потеря при его хрупкости, нежности и ранимости стал для Тадзьо катастрофой. С тех пор Тадеуш перешел под полный надзор Феликса. Тот оплачивал его жилье и учебу, поощрял увлечение Тадзека живописью и, несмотря на некоторые трения, относился к нему с неизменной доброжелательностью. Идеальный старший брат, которым восхищались все родственники! В двадцать пять лет, едва отучившись в академии искусств, еще не устроив собственной жизни, принять опеку над сложным и неуравновешенным подростком — просто подвиг! И никто не знал о том, что скрывается за этим добропорядочным фасадом. То, что обозначается словом, которое Феликс теперь не мог даже слышать: инцест…
Именно по этой тайной причине Феликс чувствовал себя не вправе проявлять какую-либо жесткость по отношению к брату. Поэтому терпел все его выходки. Муки совести за то давнее преступление, страх, что когда-нибудь тайное станет явным, чувство ответственности за мальчика, который остался без отца и без матери, целиком на его попечении, нежность и любовь к Тадзьо как к брату (и даже отчасти как к сыну!) — и в то же время безотчетное стремление держаться от него подальше, потому что Тадеуш маячил перед ним вечным угрызением совести и беззастенчиво злоупотреблял этим — вот что чувствовал Феликс по отношению к младшенькому. Все эти чувства, точно белый цвет, разлагались на спектры всевозможных более тонких ощущений, в которых Феликс путался и тонул.
А Тадеуш между тем продолжал плакать — потерявшийся маленький мальчик, испуганный внезапной вспышкой жестокости единственного человека, которого любил.
У Феликса сжалось сердце. Он притянул Тадзьо к себе, и тот прижался к нему, с судорожным отчаяньем обхватив руками его шею и как-то болезненно всхлипывая.
-Ну, прости меня, Тадзек, — пробормотал Феликс, уткнувшись ему в волосы. — Прости. Я не знаю, что на меня нашло. У меня просто неприятности, и я немного нервничаю — вот и все. Я вовсе не думал того, что сказал.
Тадзьо поднял к нему слегка припухшее лицо, на котором слезы размыли кровь, превратив ярко-красный цвет в нежно-розовый.
— И ты тоже меня прости, Фельо.
-Тадзек, — устало произнес Феликс вслух, — Ну почему бы тебе ни заняться собственными девушками, перестав отслеживать моих? Ты взрослый парень, в твоем возрасте у меня уже были постоянные подружки.
-Тебе прекрасно известно, что мне не нравятся женщины.
-Ну, так найди себе мужчину, — пожал плечами Феликс. Прозвучало это холодно и насмешливо, хотя в глубине души он сам ужасался своей жестокости.
-Ах, вот как! — весь кураж куда-то Тадеуша, пропал, на губах появилась жалкая дрожащая улыбка. — Ты мне разрешаешь, да? Я тебе уже надоел, не так ли? Ты наигрался со мной, и теперь великодушно позволяешь мне устраивать собственную жизнь хоть с женщиной, хоть с мужчиной! Какая свобода выбора! И женщины, и мужчины — все для меня! Как вы великодушны, мой повелитель, как вы добры! — вскочив с дивана, Тадьзо склонил белокурую голову в глубоком шутовском поклоне.
— А ну прекрати паясничать! — рявкнул Феликс, отшвырнув бутылку, которая со звоном разбилась, залив спиртным ковер на полу. Все нынешние неприятности Феликса, казалось, выплеснулись наружу, подобно коньяку из разбитой бутылки, обрушившись на того, кто оказался под рукой.
Тадеуш истерически расхохотался и… запулил пивную банку, которую все еще держал в руке, прямо в стеклянную дверцу шкафа.
Разъяренный Феликс подскочил к брату и несколько раз с силой ударил его по лицу.
— Скажи, зачем ты явился? — заорал он на Тадзьо, из носа и разбитой губы которого тоненькими струйками стекала кровь. — Чтобы потрепать мне нервы? Этим и без тебя есть кому заняться! Когда же ты станешь совершеннолетним, чтобы я мог забыть о тебе раз и навсегда! Ты всю жизнь мне отравил, ублюдок, понимаешь ты это или нет!
Тадзьо испуганно уставился на брата: никогда еще Феликс не разговаривал с ним так злобно и грубо. Он стоял перед Феликсом — маленький, тоненький, как тростинка, на целую голову ниже его — и мелко трясся. Глаза его наполнились слезами, и видно было по его напряженному лицу, что он отчаянно пытается сдержать их, но нет — одна крупная слеза покатилась по щеке, другая, третья…
Феликсу стало невыносимо совестно. Тадзьо был поздним ребенком, и всю свою сознательную жизнь Феликс являлся для него не столько товарищем в играх, сколько опекуном — порой чрезмерно строгим, но всегда справедливым. Отец их умер вскоре после рождения Тадзека, и само собой сложилось так, что Феликс, как старший сын, заменил главу семьи и отца для Тадзьо. Но, видимо, отсутствие настоящего отца все же сказалось на характере ребенка, чрезвычайно эмоционального и впечатлительного. А в пятнадцать лет — о, этот сложный подростковый период! — Тадзек лишился и матери. Эта потеря при его хрупкости, нежности и ранимости стал для Тадзьо катастрофой. С тех пор Тадеуш перешел под полный надзор Феликса. Тот оплачивал его жилье и учебу, поощрял увлечение Тадзека живописью и, несмотря на некоторые трения, относился к нему с неизменной доброжелательностью. Идеальный старший брат, которым восхищались все родственники! В двадцать пять лет, едва отучившись в академии искусств, еще не устроив собственной жизни, принять опеку над сложным и неуравновешенным подростком — просто подвиг! И никто не знал о том, что скрывается за этим добропорядочным фасадом. То, что обозначается словом, которое Феликс теперь не мог даже слышать: инцест…
Именно по этой тайной причине Феликс чувствовал себя не вправе проявлять какую-либо жесткость по отношению к брату. Поэтому терпел все его выходки. Муки совести за то давнее преступление, страх, что когда-нибудь тайное станет явным, чувство ответственности за мальчика, который остался без отца и без матери, целиком на его попечении, нежность и любовь к Тадзьо как к брату (и даже отчасти как к сыну!) — и в то же время безотчетное стремление держаться от него подальше, потому что Тадеуш маячил перед ним вечным угрызением совести и беззастенчиво злоупотреблял этим — вот что чувствовал Феликс по отношению к младшенькому. Все эти чувства, точно белый цвет, разлагались на спектры всевозможных более тонких ощущений, в которых Феликс путался и тонул.
А Тадеуш между тем продолжал плакать — потерявшийся маленький мальчик, испуганный внезапной вспышкой жестокости единственного человека, которого любил.
У Феликса сжалось сердце. Он притянул Тадзьо к себе, и тот прижался к нему, с судорожным отчаяньем обхватив руками его шею и как-то болезненно всхлипывая.
-Ну, прости меня, Тадзек, — пробормотал Феликс, уткнувшись ему в волосы. — Прости. Я не знаю, что на меня нашло. У меня просто неприятности, и я немного нервничаю — вот и все. Я вовсе не думал того, что сказал.
Тадзьо поднял к нему слегка припухшее лицо, на котором слезы размыли кровь, превратив ярко-красный цвет в нежно-розовый.
— И ты тоже меня прости, Фельо.
Страница 9 из 78
