Сказав эти слова, он побледнел, ибо в то же время заметил на шее у Даши маленький шрам, как будто от недавно зажившей ранки. А.К. Толстой «Упырь»...
Добавить в моё избранное
329 мин, 57 сек 20524
Воспоминания заняли у меня столько времени, что, когда я опустилась с небес на землю и вернулась из ванной в кухню, чай в кружке уже остыл.
Но что-то продолжало меня беспокоить. Было, было что-то еще и, кажется, неприятное… Но ни с вампиром, ни с его телохранителем это не связано.
Я потрясла головой, надеясь, что ее содержимое встанет на место, а заодно и память моя, мутная и темная, как остывший чай, немного прояснится. Никакого эффекта.
Тогда я снова отправилась в ванную, открыла кран и несколько раз брызнула в лицо ледяной водой. Подняла голову и заглянула в зеркало. По лбу и щекам текли крупные капли, ненадолго задерживались на носу и подбородке, а потом падали вниз…
И тут меня, наконец, осенило.
Не вытираясь, я выскочила из ванной и полетела в прихожую.
Там на полу возле входной двери лежала довольно приличная стопка небольших бумажек симпатичного зеленого цвета.
Окончательно обессилев, я тяжело опустилась на тумбочку для обуви.
Значит, это не был кошмарный сон. Это случилось наяву.
Себастьян не выходил из стеклянных дверей, за которыми начиналось подземное царство с его опасностями и препятствиями: корыстолюбивыми кассами, вероломными турникетами, опасными эскалаторами и злыми джиннами-поездами. Он спустился в переход с улицы, где не без труда нашел место, чтобы оставить на время свой видавший виды красный «Мерседес»
Один из киосков в длинном ряду вдоль стены перехода оглашал окрестности невыносимо противным скулежом какой-то мальчишечьей группы. Но, заглушая эту гормональную музыку, плыл по переходу и другой звук — чистое, протяжное, звонкое пение саксофона.
Саксофонист стоял чуть поодаль от шеренги голубых таксофонов — парень в черном матросском бушлате и белом кашне. Тяжелый ботинок на толстой рифленой подошве притоптывает в такт музыке, густые черные волосы, щедро прошитые золотистыми крашеными прядями, упали на лоб.
Саксофон пел тему прощания из «Шербургских зонтиков» Себастьян помедлил немного, прислонившись плечом к витрине журнального киоска, скользя печальным взглядом по красочным обложкам иллюстрированных журналов. Самоуверенные молодые люди демонстрировали на них свои мускулистые торсы, скалясь в улыбке превосходства, популярные певицы, приоткрыв рот и прикрыв глаза, силились изобразить любовное томление. Внезапно он почувствовал себя разбитым и слабым, почти больным.
Ангелы не болеют и не умирают, это невозможно. Да, но ангелы, кажется, и не ведут себя, как идиоты. И не желают вернуть время назад. Время не волнует того, у кого в запасе целая вечность. Но его вечность внезапно распалась на минуты и часы, стала подвижной и изменчивой, текучей и неуловимой, и существовать в этом времени для него оказалось так же трудно, как дышать — человеку с больными легкими. Когда он узнал, что будет жить среди людей, он был уверен, что это наказание, но и представить себе не мог, что наказание окажется таким тяжелым.
Себастьян заставил себя оторваться от витрины и медленно двинулся в сторону парня в бушлате, нащупывая в кармане тяжелый металлический кружок.
Поравнявшись с саксофонистом, Себастьян достал старинную золотую монету, бросил ее в раскрытый футляр и произнес — негромко, но отчетливо: — Бог в помощь.
Губы парня разжались, выпустили мундштук саксофона и, усмехнувшись, отозвались: — На бога надейся, а сам не плошай… Идите дальше, я вас догоню.
Себастьян кивнул и направился в ту сторону, откуда пришел. Мысли его были заняты совсем не знакомством с саксофонистом, а новым — непривычным и неприятным — ощущением. Если бы он не знал, что этого не может быть, то решил бы, что у него болит сердце.
Еле передвигая ноги от усталости, я вошла в прихожую, скинула туфли, влезла в тапочки, наклонилась к обувной тумбочке, чтобы достать щетку и смахнуть с туфель налипшую на них грязь… И тут на линолеум передо мной упала человеческая тень.
Разумеется, я заорала как резаная и, не удержав равновесия, приземлилась на пятую точку, полумертвая от страха и готовая ко всему.
Только не к тому, что, заставив себя посмотреть на отбрасывающий тень объект, увижу Себастьяна.
И не к тому, что у Себастьяна будет такое лицо.
Бледное. Мрачное. Отчужденное.
Последнее было для меня хуже всего. В конце концов, интересная бледность и некоторая мрачноватость придают привлекательному мужчине своеобразный шарм — этакий романтический ореол в духе лорда Байрона.
Но что-то продолжало меня беспокоить. Было, было что-то еще и, кажется, неприятное… Но ни с вампиром, ни с его телохранителем это не связано.
Я потрясла головой, надеясь, что ее содержимое встанет на место, а заодно и память моя, мутная и темная, как остывший чай, немного прояснится. Никакого эффекта.
Тогда я снова отправилась в ванную, открыла кран и несколько раз брызнула в лицо ледяной водой. Подняла голову и заглянула в зеркало. По лбу и щекам текли крупные капли, ненадолго задерживались на носу и подбородке, а потом падали вниз…
И тут меня, наконец, осенило.
Не вытираясь, я выскочила из ванной и полетела в прихожую.
Там на полу возле входной двери лежала довольно приличная стопка небольших бумажек симпатичного зеленого цвета.
Окончательно обессилев, я тяжело опустилась на тумбочку для обуви.
Значит, это не был кошмарный сон. Это случилось наяву.
Глава 11. На бога надейся…
Утренние толпы схлынули, и в подземном переходе было сравнительно немноголюдно — насколько может быть немноголюдно на выходе из станции метро в центре города незадолго до полудня.Себастьян не выходил из стеклянных дверей, за которыми начиналось подземное царство с его опасностями и препятствиями: корыстолюбивыми кассами, вероломными турникетами, опасными эскалаторами и злыми джиннами-поездами. Он спустился в переход с улицы, где не без труда нашел место, чтобы оставить на время свой видавший виды красный «Мерседес»
Один из киосков в длинном ряду вдоль стены перехода оглашал окрестности невыносимо противным скулежом какой-то мальчишечьей группы. Но, заглушая эту гормональную музыку, плыл по переходу и другой звук — чистое, протяжное, звонкое пение саксофона.
Саксофонист стоял чуть поодаль от шеренги голубых таксофонов — парень в черном матросском бушлате и белом кашне. Тяжелый ботинок на толстой рифленой подошве притоптывает в такт музыке, густые черные волосы, щедро прошитые золотистыми крашеными прядями, упали на лоб.
Саксофон пел тему прощания из «Шербургских зонтиков» Себастьян помедлил немного, прислонившись плечом к витрине журнального киоска, скользя печальным взглядом по красочным обложкам иллюстрированных журналов. Самоуверенные молодые люди демонстрировали на них свои мускулистые торсы, скалясь в улыбке превосходства, популярные певицы, приоткрыв рот и прикрыв глаза, силились изобразить любовное томление. Внезапно он почувствовал себя разбитым и слабым, почти больным.
Ангелы не болеют и не умирают, это невозможно. Да, но ангелы, кажется, и не ведут себя, как идиоты. И не желают вернуть время назад. Время не волнует того, у кого в запасе целая вечность. Но его вечность внезапно распалась на минуты и часы, стала подвижной и изменчивой, текучей и неуловимой, и существовать в этом времени для него оказалось так же трудно, как дышать — человеку с больными легкими. Когда он узнал, что будет жить среди людей, он был уверен, что это наказание, но и представить себе не мог, что наказание окажется таким тяжелым.
Себастьян заставил себя оторваться от витрины и медленно двинулся в сторону парня в бушлате, нащупывая в кармане тяжелый металлический кружок.
Поравнявшись с саксофонистом, Себастьян достал старинную золотую монету, бросил ее в раскрытый футляр и произнес — негромко, но отчетливо: — Бог в помощь.
Губы парня разжались, выпустили мундштук саксофона и, усмехнувшись, отозвались: — На бога надейся, а сам не плошай… Идите дальше, я вас догоню.
Себастьян кивнул и направился в ту сторону, откуда пришел. Мысли его были заняты совсем не знакомством с саксофонистом, а новым — непривычным и неприятным — ощущением. Если бы он не знал, что этого не может быть, то решил бы, что у него болит сердце.
Глава 12. Дурака вспомнишь…
Лучше бы мне все это приснилось. Обхватив руками голову, я с возрастающим ужасом вспоминала свое недавнее возвращение в собственную квартиру.Еле передвигая ноги от усталости, я вошла в прихожую, скинула туфли, влезла в тапочки, наклонилась к обувной тумбочке, чтобы достать щетку и смахнуть с туфель налипшую на них грязь… И тут на линолеум передо мной упала человеческая тень.
Разумеется, я заорала как резаная и, не удержав равновесия, приземлилась на пятую точку, полумертвая от страха и готовая ко всему.
Только не к тому, что, заставив себя посмотреть на отбрасывающий тень объект, увижу Себастьяна.
И не к тому, что у Себастьяна будет такое лицо.
Бледное. Мрачное. Отчужденное.
Последнее было для меня хуже всего. В конце концов, интересная бледность и некоторая мрачноватость придают привлекательному мужчине своеобразный шарм — этакий романтический ореол в духе лорда Байрона.
Страница 33 из 87
