Кодекс чести вампира

Правда, из-за Захарова историю пришлось слегка подкорректировать — утаить не­которые характеристики Тигры и причину, по ко­торой он питал чрезмерный интерес к журналисту Алисову. Кроме того, из-за Себастьяна пришлось сделать вид, что я впуталась во все это только для того, чтобы принести пользу родному агентству. Захарову моя версия произошедших событий явно показалась не внушающей доверия. Но устраивать Мне допрос по полной форме в присутствии Себа­стьяна бравый капитан не решился, так что ему оставалось только облегчить душу язвительным замечанием: — По-моему, Шнайдер, вы эту девушку взяли к себе на работу только затем, чтобы она все время лезла куда не надо и хлопалась в обморок при виде каждого мертвого тела.

— Вовсе не каждого! — обиженно возразила я. И жалобно посмотрела на Себастьяна, надеясь ес­ли не на поддержку, то хотя бы уж на сочувствие. Тщетно. Кажется, его не радовало не только мое присутствие, но и сам факт моего существования. Выносить это было выше моих сил. И, чувствуя, как глаза, против моей воли, наполняются слеза­ми, я дрогнувшим голосом спросила: — Я вам больше не нужна? Могу я идти домой? — И все-таки у меня нет стопроцентной уве­ренности в том, что с парнем покончил тот же, кто убил Хромова, — не обращая внимания на мое робкое бормотание, сказал Захаров. — Почерк убийства совсем другой. То убийство было демон­стративное, постановочное. А это, — можно сказать, деловое, совершенно прозаическое. А ты что думаешь, Шнайдер? — Думаю, что вам с Даниелем надо поскорее навестить этого нового подозреваемого, Рябинина. Мне не нравится оперативность, с которой действует убийца. Боюсь, как бы нам не оказаться заваленными трупами.

— А ты как же? — не понял Захаров.

— А я пренебрегу своим служебным долгом и отвезу домой присутствующую здесь даму, — безо всякой теплоты в голосе пояснил мой любимый ангел. И от его тона забота Себастьяна потеряла для меня всякое очарование.

Нет, это просто невыносимо! Надо увольнять­ся. А еще лучше — вообще уехать из Москвы на время. К маме в Прагу, например. А что? Деньги у меня есть… Гулять по узким средневековым улочкам, любоваться красотами… Научиться пить пиво…

— Я бы хотел попросить тебя об одном одол­жении, — сказал Себастьян после того, как мы се­ли в его пожилой красный «Мерседес» и молодя­щийся немецкий старичок бодро зашумел мото­ром.

— Конечно, — заранее поникнув, ответила я.

— Не пытайся завязать отношения с Забржицким. Он очень опасен.

— Ты что, следил за мной? — оживилась я.

— Речь сейчас не о том. Я серьезно. Он может причинить тебе вред. Ты должна быть осторожна.

И все это таким сухим, безразличным тоном… Да пропади ты пропадом со своими предостереже­ниями!

— А зачем мне быть осторожной? — горько от­ветила я. — Для кого мне себя беречь? Для гряду­щих поколений? — И еще я попросил бы вас с Надей, — не реа­гируя на мои горестные возгласы, продолжал Се­бастьян, — не делать глупостей и не устраивать собственных расследований. Дело очень опасное, а совсем не игра, как вам, наверное, кажется.

Ну, разумеется, эти двое уже все разнюхали. Наивная Надя! Думает, от них можно что-то ута­ить!

— Никаких расследований мы не устраива­ем, — надменно ответила я. — И не надо к нам от­носиться, как к маленьким детям!

— К сожалению, вы не маленькие дети, — с тя­желым вздохом отозвался Себастьян. — Иначе бы я просто отшлепал вас и поставил в угол на пол­часа.

Удивительно, но он вышел-таки из машины, чтобы проводить меня до двери подъезда.

Целую вечность я в бессильном отчаянии смотрела на его осунувшееся, бледное лицо, шо­коладные глаза, потонувшие в темных кругах, ко­лючую черноту на щеках и подбородке. Неужели он совсем. Неужели больше никогда. Додумы­вать эти вопросы до конца было слишком больно, задавать их вслух — слишком страшно, продол­жать стоять и молча смотреть на него — слишком глупо, а уйти — просто невозможно…

Себастьян молчал, опустив ресницы. Все, что мне оставалось, — поцеловать его в неподвижные губы и, кляня себя за проклятую слабость, скрыть­ся в подъезде.

Сквозь щель почтового ящика виднелось что-то оранжевое. Мысленно пожелав, чтобы это ока­залась бомба, которая бы положила конец моим страданиям, я полезла за ключом.

Но это была не бомба. В сложенном пополам конверте из плотной оранжевой бумаги лежала магнитофонная кассета. Никаких надписей, ни­каких записок. Не иначе как компромат, подума­лось мне. Вернуться назад, отдать Себастьяну? А если это просто чья-нибудь дурацкая шутка? Нет, спасибо, я и так не пользуюсь у него ни дове­рием, ни уважением. Не хватало мне окончатель­но опозориться. Лучше я сначала прослушаю кас­сету дома.

Войдя в квартиру, я первым делом приготовила себе чаю, чтобы взбодрить ослабленный обморо­ком и душевными переживаниями организм, и уселась перед магнитофоном. Вставила кассету, надавила на «пуск» и…