Машина ухнула в очередную яму и Оля, ударившись о крышу головой, громко выругалась…
Добавить в моё избранное
27 мин, 58 сек 8382
Клавдия обижалась на внуков, причитала в каждом своем письме, но раз за разом, исправно и по-старушечьи обреченно, просила Петровича отвезти ее на почту в Ручьи, чтобы трясущимися руками опустить белоснежные конверты в черную щель почтового ящика. Затем, ритуал был прерван на какое-то время и письма не приходили около года, пока в дом не пришла беда.
Клавдия сидела на скрипучем стуле, ее колени закрывал толстый колючий плед. Ходить она не могла, и поэтому Антон суетился по хозяйству. Оля чуть отодвинулась от нее на жесткой тяжелой скамье, когда в нос ударил непривычный запах земли и старческого тела. Даже картошка с маслом не могли перебить этот странный аромат сырого тлена, речной тины и бог знает чего еще. Девушка поморщила нос, но промолчала из уважения.
Старая гостиная наполнилась бойкой и плавной беседой, подкрепленной домашним самогоном. Все эти годы большая комната деревенского дома словно ждала какого-то движения воздуха, какого-то звука или, может, скрипа человеческого голоса, который бы ворвался в тишину погибающего села и оживил его. Молодого, крепкого говора, чтобы он пронесся по бревенчатым жилам старенького домишки, напоминая ему те давние времена, когда копошилась на заднем дворе хозяйственная Клавдия, визжала и смеялась в солнечных лучах чумазая Ольга, а Николай громко спорил с батей в сенях, и вся жизнь была впереди.
— Годы никого не щадят, — вздохнула старушка, — Осталось тут жить два человека. Я да Петрович, старый пень. Край опустел. Помните Костово? Там вообще никого не осталось, все в Ручьи переехали жить. Так же и с Карасевкой случилось, теперь только срубы черные да пустые стоят среди травы. Ну и черт с ними, зато в Ручьях теперь хорошо стало, село огромное выросло, домов, наверное, двести, асфальт положили, школа стоит и больница. На почту туда вот езжу, Петрович меня туда катает на мотоцикле.
— А сама что не переезжаешь? — спросил Коля, накладывая себе очередную порцию картошки.
— Так годы-то мои какие? Куда уже переезжать, разве что внуки меня перевезут да сами рядышком поселяться.
— Не переживай, — твердо сказал внук, положив большую ладонь на худосочную руку женщины, — Я за эту неделю так хату тебе починю, даже Ручьи позавидуют. Я и инструменты привез и материалы кое-какие, будешь как королева жить.
Старушка что-то пробурчала себе под нос, но спорить не стала. Где это видано, городских уговорить в село вернуться.
Кроткий солнечный зайчик скользнул на ресницы в рассветной тишине, и Оля повернулась на спину, потягиваясь всем телом. Она села, тонкими пальцами выбирая фрагменты сена из волос. И хотя уже наступило утро, девушка пребывала среди ночных грез и воспоминаний настолько странных, что они казались дивным сном.
Вот они с братом и Антоном сидят в зале, а бабушка все бурчит себе под нос. Коля достает из сумки сверток копченой рыбы, что он привез с Сахалина. Комната наполняется пьянящим ароматом дыма и алкоголя, медленно и чинно на деревню опускается теплая ночь. Из сада доносятся голоса кузнечиков, вечер становится пряным и веселым. Часы отсчитывают минуты. Антон кажется ей отличным собеседником и очень воспитанным молодым человеком. Самогон он почти не пьет, в отличие от брата, который уже клюет носом в стол.
Вот и луна висит над Масловкой, отчего все покрывается, словно шелком, ее серебристым светом. Бабушка с братом идут спать, а Антон — курить во двор. Оля сидит примерно минуту, прислушиваясь к многогласной ночи за окном, а затем тихо выходит за дверь на босых ногах. А дальше все как-то само собой происходит, темный и настойчивый взгляд Антона скользит по ее телу, кажется, даже платье не преграда для него. Кажется, он все видит насквозь, без рук прикасается к ней, целует белую, не покрытую загаром кожу. Дым от его сигарет особенный, терпкий как старое вино, больше похож на букет сушеных трав, проникает в волосы, в легкие, наполняет сознание сладкой негой… И вот Оля проснулась в овине. Голая, посреди кипы жесткого колючего сена, снаружи сияет солнце, а внутри, в душе, поселилась какая-то черная пустота. То ли от того, что напилась и переспала с другом детства своего брата, который старше ее на десяток годков, то ли от того, что это было так ошеломительно приятно, что она повторила бы это, не задумываясь. Девушка быстро вскочила, пунцовая от нахлынувших воспоминаний, и надела свое цветастое платье. Она спешила в дом, еще проворачивая в голове все фразы, которые будет говорить брату, и которые призваны оправдать ее, но Коля ни о чем не подозревал.
— Я и не думал, что ты войдешь во вкус, — хмыкнул он, — Ну и как тебе в овине спать? Классно, да? Тепло, мошкары нет, мягко. Я, когда мелкий был, часто там спал. Лучше, чем в доме?
Антон поставил тарелку с картошкой на стол и улыбнулся.
— Доброе утро. Садись лопай, — тарелка громко звякнула.
Клавдия сидела на своем стуле, словно каменное изваяние.
Клавдия сидела на скрипучем стуле, ее колени закрывал толстый колючий плед. Ходить она не могла, и поэтому Антон суетился по хозяйству. Оля чуть отодвинулась от нее на жесткой тяжелой скамье, когда в нос ударил непривычный запах земли и старческого тела. Даже картошка с маслом не могли перебить этот странный аромат сырого тлена, речной тины и бог знает чего еще. Девушка поморщила нос, но промолчала из уважения.
Старая гостиная наполнилась бойкой и плавной беседой, подкрепленной домашним самогоном. Все эти годы большая комната деревенского дома словно ждала какого-то движения воздуха, какого-то звука или, может, скрипа человеческого голоса, который бы ворвался в тишину погибающего села и оживил его. Молодого, крепкого говора, чтобы он пронесся по бревенчатым жилам старенького домишки, напоминая ему те давние времена, когда копошилась на заднем дворе хозяйственная Клавдия, визжала и смеялась в солнечных лучах чумазая Ольга, а Николай громко спорил с батей в сенях, и вся жизнь была впереди.
— Годы никого не щадят, — вздохнула старушка, — Осталось тут жить два человека. Я да Петрович, старый пень. Край опустел. Помните Костово? Там вообще никого не осталось, все в Ручьи переехали жить. Так же и с Карасевкой случилось, теперь только срубы черные да пустые стоят среди травы. Ну и черт с ними, зато в Ручьях теперь хорошо стало, село огромное выросло, домов, наверное, двести, асфальт положили, школа стоит и больница. На почту туда вот езжу, Петрович меня туда катает на мотоцикле.
— А сама что не переезжаешь? — спросил Коля, накладывая себе очередную порцию картошки.
— Так годы-то мои какие? Куда уже переезжать, разве что внуки меня перевезут да сами рядышком поселяться.
— Не переживай, — твердо сказал внук, положив большую ладонь на худосочную руку женщины, — Я за эту неделю так хату тебе починю, даже Ручьи позавидуют. Я и инструменты привез и материалы кое-какие, будешь как королева жить.
Старушка что-то пробурчала себе под нос, но спорить не стала. Где это видано, городских уговорить в село вернуться.
Кроткий солнечный зайчик скользнул на ресницы в рассветной тишине, и Оля повернулась на спину, потягиваясь всем телом. Она села, тонкими пальцами выбирая фрагменты сена из волос. И хотя уже наступило утро, девушка пребывала среди ночных грез и воспоминаний настолько странных, что они казались дивным сном.
Вот они с братом и Антоном сидят в зале, а бабушка все бурчит себе под нос. Коля достает из сумки сверток копченой рыбы, что он привез с Сахалина. Комната наполняется пьянящим ароматом дыма и алкоголя, медленно и чинно на деревню опускается теплая ночь. Из сада доносятся голоса кузнечиков, вечер становится пряным и веселым. Часы отсчитывают минуты. Антон кажется ей отличным собеседником и очень воспитанным молодым человеком. Самогон он почти не пьет, в отличие от брата, который уже клюет носом в стол.
Вот и луна висит над Масловкой, отчего все покрывается, словно шелком, ее серебристым светом. Бабушка с братом идут спать, а Антон — курить во двор. Оля сидит примерно минуту, прислушиваясь к многогласной ночи за окном, а затем тихо выходит за дверь на босых ногах. А дальше все как-то само собой происходит, темный и настойчивый взгляд Антона скользит по ее телу, кажется, даже платье не преграда для него. Кажется, он все видит насквозь, без рук прикасается к ней, целует белую, не покрытую загаром кожу. Дым от его сигарет особенный, терпкий как старое вино, больше похож на букет сушеных трав, проникает в волосы, в легкие, наполняет сознание сладкой негой… И вот Оля проснулась в овине. Голая, посреди кипы жесткого колючего сена, снаружи сияет солнце, а внутри, в душе, поселилась какая-то черная пустота. То ли от того, что напилась и переспала с другом детства своего брата, который старше ее на десяток годков, то ли от того, что это было так ошеломительно приятно, что она повторила бы это, не задумываясь. Девушка быстро вскочила, пунцовая от нахлынувших воспоминаний, и надела свое цветастое платье. Она спешила в дом, еще проворачивая в голове все фразы, которые будет говорить брату, и которые призваны оправдать ее, но Коля ни о чем не подозревал.
— Я и не думал, что ты войдешь во вкус, — хмыкнул он, — Ну и как тебе в овине спать? Классно, да? Тепло, мошкары нет, мягко. Я, когда мелкий был, часто там спал. Лучше, чем в доме?
Антон поставил тарелку с картошкой на стол и улыбнулся.
— Доброе утро. Садись лопай, — тарелка громко звякнула.
Клавдия сидела на своем стуле, словно каменное изваяние.
Страница 2 из 8
