Голод

Брать Настеньку в детдом или интернат боялись (вдруг она всех перегрызет). И Виктор храбро продолжал жить с сумасшедшей, полудикой девочкой, которая за десять лет заточения превратилась в настоящего зверя. Рассказал как она задрала курицу.

— Да-да, соседка нам рассказала уже… А подобные эпизоды еще были?

Виктор замялся.

— Нет, я же ее под замком держал… тогда она вырвалась как-то, да и я грешным делом спал слишком крепко.

Увидев многозначительный взгляд Кати, который она бросила на штабель бутылок под столом, Виктор встрепенулся.

— А что? Легко думаете жить с ней? Да лишь бы забыться и не думать о том, что родный ребенок тебе глотку в любой момент перегрызть может… — Да-да, я понимаю. Мы можем поговорить с девочкой?

— Поговорить? Да она и разговаривать-то не умеет… Зверь зверем, я ж говорю.

Тем не менее клетку он открыл и вытянул оттуда Настеньку, которая жалобно скулила и жалась обратно, в темноту. Сдерживающая дрожь Катя вся передернулась, увидев девочку. Она ожидала увидеть все что угодно, но только не это.

Это была высокая, тощая девочка. Невероятно грязная, босая, в замызганном рваном сером платье, открывающем исцарапанные серые колени. Ее волосы (судя по всему светлые), были грубо обкромсаны. Ногти на руках обломаны. Девочка испуганно жалась, в ее облике не было и намека на описанные ужасы. Больше всего поразило Катю ее лицо. У журналистки больно сжалось сердце, и слезы подступили к глазам, когда она увидела, что девочка красива. Очень, очень красива, несмотря на свой жалкий вид. Чуть вытянутые глаза, густые брови, тонкий прямой нос, пухлые губы. С неожиданной болью Катя подумала, что родись Настенька в другом месте и у других родителей, она могла бы стать моделью. Ее умственная отсталость, если она и была, не дала никакого отпечатка на ее лицо. Все отпечатки были получены уже потом, после рождения. И глядя в ее глаза, Катя понимала, что и «умственная отсталость» скорее всего была не врожденной, просто ни одна живая душа ничему не учила ее. А ни один ребенок никогда не начнет говорить, если его никто не учит этому. И умственное развитие с родителями-алкоголиками, в глухой деревне, Настеньке получить было не от кого. Катя протянула Настеньке конфету. Девочка жадно схватила ее грязными руками и начала есть прямо с оберткой. Потом Катя достала из сумки банан, очистила его и протянула девочке.

— Вы что, кормить ее пришли? Я вам уже все сказал, еду так оставьте, я покормлю ее сам. Она сейчас нервничать начнет, идите, идите, — неожиданно начал выпроваживать их Виктор. Катя с неожиданной злостью посмотрела на этого человека и поняла, что кроме банана и конфеты, девочке ничего не останется. Виктор почти что вытолкал их за ворота. Журналисты уехали, жизнь пошла по прежнему руслу.

— Вы понимаете, с этим нужно что-то делать! Девочку спасать надо, вы бы видели в каких условиях она живет! Это средневековье какое-то, в их глуши о конвенции о правах ребенка по ходу даже не слышал никто!

Катя раз за разом обзванивала все инстанции. Ее поражало равнодушие чиновников из райцентра, но в столице дело обстояло не так плохо. После выхода передачи Кате удалось поднять большой диссонанс. Через пару недель делегация была в райцентре. Под раздачу попало множество чиновников. Все и в деревне, и в райцентре знали, что ребенка держат в клетке, и ничего не делали. Катя чувствовала себя вершителем справедливости, угрожая всем уголовной ответственностью. Все боялись. Закон был на стороне Кати. По истечении месяца на Виктора уже готовилось уголовное дело, а Настеньку ждало место в платном московском приюте для умственно-отсталых детей. Несколько меценатов с удовольствием пожертвовали деньги на содержание Настеньки. Катя готова была петь от счастья. Судьба девочки стала для нее безумно важна.

Начался февраль, когда Катя со съемочной группой и охраной приехали забирать девочку. Виктор проявлял удивительное упорство.

— Забирать вздумали! От отца родного!

— Вы не понимаете, что в приюте девочке будет легче? Там все условия, там ее вылечат… — о том, что Виктор тоже скоро будет отдыхать на казенных харчах, Катя умно умолчала. Виктор еще не знал об уголовном деле.

— А мне на что жить? Так хоть пособие ее… Кате стало мерзко. Так вот почему он ее в приют сам не отдал — пособие… Чтобы быстрей разобраться с делом, она молча сунула ему в ладонь купюру в пять тысяч. Виктор тут же открыл клетку. Хорошая цена за дочь.

Катя вывела девочку, усадила на кровать. Настенька вертела головой, но была безвольна, как кукла. Катя протерла ей руки, лицо и ноги влажными салфетками (вода была только ледяная, из колодца), потом одела девочку — теплые колготки, джинсы, свитер, куртка. Настенька ошалело скулила, но не сопротивлялась. Катя молча причесала ее, увидела вшей, не удивилась. Во время причесывания Настенька начала издавать звук вроде мурлыканья.