К ночи Нина выматывалась так, что гудели ноги. Но как прожить без утренних воплей — «Бабаська пийшля!» И без круговерти: приготовить, умыть, накормить, на горшок посадить — и так четыре раза за день. Не сдавать же внучек в садик…
Добавить в моё избранное
4 мин, 57 сек 7379
А вечером — по магазинам, по аптекам, в больницу. Правда, теперь груши-персики да дорогущие лекарства без надобности… Но ноги сами привычно сворачивали на рынок, где под яркой гирляндой лампочек сияли налитыми боками фрукты. Вот и сегодня, как говорится, на автомате притащила целый пакет. Выложить виноград и яблоки в вазу — пусть играют красками назло ночи, разгоняют тоску. А за окном снежок… прикрывает чёрную землю, кутает осеннюю бесприютность.
Звонок… Кому в первом часу ночи не спится? Не с внучками ли беда, пронеси, Господь, мимо. Умудрилась заснуть сидя — поясница затекла, колени не гнутся. Да что ж эта чёртова трубка из рук валится?
— Да!
Кто-то хрипло дышит и молчит. Ой, точно, девчонки заболели.
— Слушаю! Ольга, это ты? Что случилось, не молчи же!
Хрип стих. Глухой, с лёгочным сипением голос произнёс:
— Нина… мёрзну я… одеяльце бы верблюжье… оно в кладовке на лоджии… в мае проветривала да не занесла… — Конечно, Тася… — начала было Нина, но голос перебил.
— Сама не бегай, побереги себя… Пусть Ольгина соседка занесёт… как её там… Вика, что ли… — Вот ещё, соседку беспокоить. Принесу утром. Может, морсу сварить? Или компоту? — торопливо спросила Нина.
— Ну до чего ты поперёшная… Слушай: одеяло через Вику передашь… Трубка зачастила гудками. Вот так всегда… Последнее слово за Тасей. Пойти достать это одеяло — пусть согреется у батареи. Господи, какое одеяло?! Дура старая, со сна купилась на чью-то шутку. Да и шутку ли? Это же какое-то страшное изгальство — разыгрывать человека, потерявшего единственную сестру. Креста на людях нету — так издеваться. Ну ничего, зять разберётся, через своих пробьёт номерок. Мало не покажется шутникам. Вот ещё слёзы стали бы снежинками да засыпали, похоронили эту боль. А то сердце источилось… стучит с перебоями.
Утром мир стал белым-белым. Нина по дороге к дочери зачем-то оглянулась на чёрную стёжку своих следов. Ну надо же — на словно опалённой земле топорщились чахлые ростки. Жалко молодую поросль. Понавалило бы ещё снежку, пусть бы трава дожидалась весны под укрытием. У подъезда дома, где жила дочь, две полицейские машины. Зятёв «эскорт»? Номера другие. Шофёр точно не Борькин. «Бе-да… бе-да»… — зашлось сердце. Нина, не дожидаясь лифта, понеслась на пятый этаж. На четвёртом накурено, Викина дверь нараспашку. Чужое горе — мимо, скорее к внученькам. Обнять, заслонить собой — от болезни, от лиходейства. Боже, какое счастье — вопли ссорящихся погодок, кому первому в бабкино пальто уткнуться. Дочка заплаканная, с сигаретой. Ишь, чего удумала — при детях дымить. Борька, слава Создателю, на кухне жуёт яичницу. Кофе пьёт, а у самого шея красная — гипертония, не иначе. А как ей не быть при такой-то работе? Но кто в этом доме будет прислушиваться к бабке… — Что случилось-то? — целуя внучек, шепнула Нина поверх родимых макушек.
Дочкин рот по-детски выгнулся подковкой:
— Вика умерла.
— Как так? — удивилась Нина.
— Вчера вместе гуляли с ребятишками.
— Николай утром со смены пришёл, Витюшка в кроватке орёт, а Вика у раскрытого окна на кухне, — начала Ольга, а потом заныла, глотая слова:
— Он к нам… Боря… приехали… Николая увезли… ы-ы-ы… Витюшка пока у нас, заснул недавно… кричал — «хочу к маме»… ы-ы-ы… — Цыть! — прикрикнула Нина и потащила девчонок в детскую, на ходу сочиняя сказку про подаренный птичками-синичками виноград.
Ольга осталась дома, слонялась из комнаты в комнату, курила на лоджии и всё пыталась поговорить с матерью о том, как ей страшно. Нина чертыхалась и отгоняла её от детей: тоска хуже заразы. Покормили девчонок и сонно-заторможенного Витюшку, пошли гулять. На улице мальчик поднял на Нину глазёнки в сероватых кругах и спросил: «Одеяло принесла?» Нина похолодела и еле вымолвила:«Витюша, рыбонька моя, какое одеяло?» Малыш сердито отвернулся и отошёл в сторонку.
Нина еле дождалась зятя, но рассказать про злой розыгрыш и Витюшкины слова не решилась. Успокаивала себя: мало ли в жизни совпадений, а дети часто такую чушь несут, нужно ли всему придавать значение?
Дома, одолевая тягостные предчувствия, Нина потушила свет, отключила телефон и мобильник. От снегопада в комнате было светло и тихо. Сплошная, зыбко колышущаяся пелена за окном гасила все звуки.
И вдруг — настойчивая трель. Спросонок Нина схватила трубку.
— Тёть Нина, — раздражённо сказал молодой, смутно знакомый голос, — вы Миленке скажите, чтобы она Витюшку не щипала, у него все ручки в синяках. А то я доберусь до неё… И вообще приведите сына ко мне, нечего ребёнку по соседям скитаться. Кольку ещё не скоро отпустят. А тётя Тася на вас обиделась, даже разговаривать не хочет. Разве трудно было принести ей одеяло?
Рука, сжимавшая телефон, потеряла чувствительность. В призрачном свете Нина увидела, как трубка полетела в книжный шкаф, как рассыпалась на куски, как они упали на ковёр.
Звонок… Кому в первом часу ночи не спится? Не с внучками ли беда, пронеси, Господь, мимо. Умудрилась заснуть сидя — поясница затекла, колени не гнутся. Да что ж эта чёртова трубка из рук валится?
— Да!
Кто-то хрипло дышит и молчит. Ой, точно, девчонки заболели.
— Слушаю! Ольга, это ты? Что случилось, не молчи же!
Хрип стих. Глухой, с лёгочным сипением голос произнёс:
— Нина… мёрзну я… одеяльце бы верблюжье… оно в кладовке на лоджии… в мае проветривала да не занесла… — Конечно, Тася… — начала было Нина, но голос перебил.
— Сама не бегай, побереги себя… Пусть Ольгина соседка занесёт… как её там… Вика, что ли… — Вот ещё, соседку беспокоить. Принесу утром. Может, морсу сварить? Или компоту? — торопливо спросила Нина.
— Ну до чего ты поперёшная… Слушай: одеяло через Вику передашь… Трубка зачастила гудками. Вот так всегда… Последнее слово за Тасей. Пойти достать это одеяло — пусть согреется у батареи. Господи, какое одеяло?! Дура старая, со сна купилась на чью-то шутку. Да и шутку ли? Это же какое-то страшное изгальство — разыгрывать человека, потерявшего единственную сестру. Креста на людях нету — так издеваться. Ну ничего, зять разберётся, через своих пробьёт номерок. Мало не покажется шутникам. Вот ещё слёзы стали бы снежинками да засыпали, похоронили эту боль. А то сердце источилось… стучит с перебоями.
Утром мир стал белым-белым. Нина по дороге к дочери зачем-то оглянулась на чёрную стёжку своих следов. Ну надо же — на словно опалённой земле топорщились чахлые ростки. Жалко молодую поросль. Понавалило бы ещё снежку, пусть бы трава дожидалась весны под укрытием. У подъезда дома, где жила дочь, две полицейские машины. Зятёв «эскорт»? Номера другие. Шофёр точно не Борькин. «Бе-да… бе-да»… — зашлось сердце. Нина, не дожидаясь лифта, понеслась на пятый этаж. На четвёртом накурено, Викина дверь нараспашку. Чужое горе — мимо, скорее к внученькам. Обнять, заслонить собой — от болезни, от лиходейства. Боже, какое счастье — вопли ссорящихся погодок, кому первому в бабкино пальто уткнуться. Дочка заплаканная, с сигаретой. Ишь, чего удумала — при детях дымить. Борька, слава Создателю, на кухне жуёт яичницу. Кофе пьёт, а у самого шея красная — гипертония, не иначе. А как ей не быть при такой-то работе? Но кто в этом доме будет прислушиваться к бабке… — Что случилось-то? — целуя внучек, шепнула Нина поверх родимых макушек.
Дочкин рот по-детски выгнулся подковкой:
— Вика умерла.
— Как так? — удивилась Нина.
— Вчера вместе гуляли с ребятишками.
— Николай утром со смены пришёл, Витюшка в кроватке орёт, а Вика у раскрытого окна на кухне, — начала Ольга, а потом заныла, глотая слова:
— Он к нам… Боря… приехали… Николая увезли… ы-ы-ы… Витюшка пока у нас, заснул недавно… кричал — «хочу к маме»… ы-ы-ы… — Цыть! — прикрикнула Нина и потащила девчонок в детскую, на ходу сочиняя сказку про подаренный птичками-синичками виноград.
Ольга осталась дома, слонялась из комнаты в комнату, курила на лоджии и всё пыталась поговорить с матерью о том, как ей страшно. Нина чертыхалась и отгоняла её от детей: тоска хуже заразы. Покормили девчонок и сонно-заторможенного Витюшку, пошли гулять. На улице мальчик поднял на Нину глазёнки в сероватых кругах и спросил: «Одеяло принесла?» Нина похолодела и еле вымолвила:«Витюша, рыбонька моя, какое одеяло?» Малыш сердито отвернулся и отошёл в сторонку.
Нина еле дождалась зятя, но рассказать про злой розыгрыш и Витюшкины слова не решилась. Успокаивала себя: мало ли в жизни совпадений, а дети часто такую чушь несут, нужно ли всему придавать значение?
Дома, одолевая тягостные предчувствия, Нина потушила свет, отключила телефон и мобильник. От снегопада в комнате было светло и тихо. Сплошная, зыбко колышущаяся пелена за окном гасила все звуки.
И вдруг — настойчивая трель. Спросонок Нина схватила трубку.
— Тёть Нина, — раздражённо сказал молодой, смутно знакомый голос, — вы Миленке скажите, чтобы она Витюшку не щипала, у него все ручки в синяках. А то я доберусь до неё… И вообще приведите сына ко мне, нечего ребёнку по соседям скитаться. Кольку ещё не скоро отпустят. А тётя Тася на вас обиделась, даже разговаривать не хочет. Разве трудно было принести ей одеяло?
Рука, сжимавшая телефон, потеряла чувствительность. В призрачном свете Нина увидела, как трубка полетела в книжный шкаф, как рассыпалась на куски, как они упали на ковёр.
Страница 1 из 2
